Holy Fool By Rosalind Adler and Lea Sellers, Directed by Kate Fahy
С 27 августа по 10 октября в лондонском Park Theatre состоится мировая премьера Holy Fool— новой пьесы о Дмитрии Шостаковиче, его жизни при сталинском режиме и сложном выборе между художественной честностью и необходимостью выжить. Постановку режиссирует Кейт Фахи.
В нашем интервью мы поговорили с авторами Розалинд Адлер и Леа Селлерс о создании спектакля, личности композитора, роли музыки в пьесе и цене компромиссов, на которые человеку приходится идти, чтобы сохранить себя и своё искусство.
Новая пьеса Holy Fool рассказывает историю Дмитрия Шостаковича в один из самых опасных периодов его жизни. Что стало отправной точкой для этой пьесы — сам человек, его музыка или более широкая история художников, живущих под политическим давлением?
Отправной точкой для пьесы действительно стал сам Шостакович как человек, но вскоре мы увидели, насколько эта история актуальна и сегодня. Зная его основные симфонии, мы были заинтригованы тем, как Шостаковичу приходилось балансировать между необходимой ему как композитору внутренней честностью и непредсказуемыми требованиями Сталина. Мы не могли не заметить параллелей с современными художниками и интеллектуалами, живущими в путинской России.
Нас поразило, что Шостакович относился к своему репрессивному окружению с едким чувством юмора и в то же время, казалось, нуждался в страдании для того, чтобы сочинять. Именно этого человека мы и хотели исследовать в пьесе. Мы задали себе вопрос: как осмыслить тот факт, что столь возвышенное искусство было создано в условиях такого давления? Поэтому отправной точкой стала политика, а затем мы погрузились глубже в его великолепную музыку.
Параллельно с исследованием мы открывали для себя его музыку и всё больше замечали её сложность, зашифрованные послания и глубину.
Для зрителей, которые знают Шостаковича только как знаменитого композитора, что самое важное вы хотели бы открыть им через эту пьесу?
Мы хотим, чтобы зрители увидели человека, стоящего за музыкой: несовершенного, страстного, внутренне противоречивого, а также увидели его отношения с собственной музыкой в условиях репрессивного сталинского режима. Это сложный и удивительный человек, живущий под невероятным давлением.
Он сам осознавал, насколько всё больше зависел от ограничений, которые навязывал ему режим, и, внешне демонстрируя покорность, сумел скрывать в своей музыке зашифрованные послания и темы, обращённые к русскому народу, а не к советскому режиму. В его музыке, в частности, звучат еврейские мелодии — как знак солидарности с угнетаемым меньшинством.
Действительно ли его музыка, как иногда, кажется, считал сам Шостакович, рождалась именно из этого давления — подобно тому, как алмаз образуется в результате сжатия углерода? Но, возможно, это не так — или верно лишь отчасти и лишь в определённые периоды. Мы хотим, чтобы зрители задумались над этим вопросом. Он, безусловно, интересовал и самого Шостаковича.
Мы хотим показать человека доброго, стремящегося никого не обидеть, но одновременно твёрдого и решительного в стремлении защитить свой дар и возможность выражать его.
Пьеса рассказывает о человеке, которому приходилось балансировать между личными убеждениями, художественным выражением и необходимостью выжить. Как вы работали над персонажем, который сталкивается с такими невозможными выборами?
Мы провели масштабное исследование его жизни, его семьи и тех бурных вод, через которые ему приходилось пробираться, чтобы создавать музыку, которую он считал необходимым писать.
Он жил при жестоком режиме, стремившемся контролировать любое художественное высказывание и наказывать несогласие, и нам хотелось показать, насколько трудно ему было оставаться верным самому себе.
Мы также хотели исследовать знакомый вопрос: трус ли он? Герой ли он? Или и то и другое одновременно?
В пьесе мы используем окружающих его персонажей, чтобы исследовать разные стороны его характера и поведения. Например, его жена Нина постоянно заставляет его отвечать за свои решения. Есть у нас и вымышленный персонаж Катя, которая также пытается подтолкнуть его к тому идеалистическому человеку, каким, по её убеждению, он на самом деле является.
Он человек, а значит, в разные моменты он бывает и тем и другим. Мы увидели в нём остроумие и обезоруживающее обаяние, и именно это открытие принесло в нашу пьесу так много юмора — к нашему огромному удовольствию.
Название Holy Fool сразу вызывает интерес и вопросы. Что оно раскрывает о вашем взгляде на Шостаковича и историю, которую вы хотели рассказать?
Шостакович однажды назвал себя шехерезадой Сталина, полагая, что пока ему удаётся создавать музыку, которая завораживает диктатора, он может продержаться ещё один день. В этом смысле он иногда видел себя «юродивым» при дворе.
Однако в русской традиции юродивый — это гораздо больше, чем просто чудак или невинный человек. Это тот, кто внешне может казаться слабым, абсурдным или покорным, но за кажущейся глупостью которого скрываются глубокая нравственная смелость и способность произносить правду, которую другие не могут себе позволить.
Юродивый выживает, оставаясь на обочине, разоблачая лицемерие, но при этом внешне не представляя угрозы.
Этот парадокс показался нам идеальным способом приблизиться к образу Шостаковича. История часто представляла его либо как верного советского композитора, либо как тайного диссидента. Нас больше интересовало напряжение между этими крайностями: человек, вынужденный носить одно лицо, в то время как внутри живёт другой жизнью.
Его компромиссы были реальны, но реальной была и его необыкновенная смелость. Подобно юродивому, он выживал, создавая впечатление покорности, и одновременно находил способы сохранить через своё искусство правду, человечность и сопротивление.
Название намеренно построено на противоречии, потому что Шостакович мог ошибаться, был социально неловким, прославился своей неуклюжестью и временами проявлял нерешительность. Но одновременно он был чрезвычайно смелым, настойчивым и преданным — а его музыка была возвышенной.
Превращение реальной исторической жизни в театральную пьесу всегда требует выбора: что включить, а что оставить за пределами истории. Как вы решали, какие моменты жизни Шостаковича должны были войти в Holy Fool?
Мы выбрали несколько ключевых драматических моментов из жизни Шостаковича, придумали некоторые частные разговоры, а также создали вымышленных персонажей и ситуации, чтобы поставить его перед испытаниями и тем самым раскрыть больше о нём самом.
Музыка является важнейшей частью личности Шостаковича. Как вы смогли передать значение его музыки в пьесе, создавая именно театральный опыт, а не просто биографический рассказ?
В пьесе музыка — не просто фон или сопровождение. Она выполняет драматургическую функцию и отмечает психологические изменения, а не просто следует хронологии исторических событий. Она также передаёт эмоции, которые невозможно выразить словами: огромную радость и всепоглощающую боль.
Музыка выражает то, что Митя не может безопасно сказать словами. В некоторых сценах нашей пьесы музыка становится полноценным партнёром по сцене: она прерывает диалог или буквально захлёстывает его, а иногда иронически комментирует происходящее — особенно после публикации в Правде обвинений в адрес его «формалистской» музыки и во время блокады Ленинграда.
Нас также завораживало сочетание радости и скорби в еврейской музыке — скрытая под поверхностью боль, тот самый эмоциональный «подводный поток», который чувствовал и Митя. Его противостояние антисемитизму особенно ясно проявляется в вокальном цикле «Еврейская народная поэзия».
Розалинд Адлер имеет опыт в актёрской работе, театре и художественном письме, в то время как Леа Селлерс обладает большим опытом в журналистике, новостном производстве для BBC и Channel 4, а также создании историй на основе реальных событий. Как эти два разных профессиональных взгляда повлияли на ваш подход к написанию Holy Fool и переносу истории Шостаковича на сцену?
До этого мы уже работали вместе, и наш метод заключался в том, чтобы обсуждать, что должно происходить в каждой сцене. Затем одна из нас писала первый вариант сцены, после чего мы вместе его читали и обсуждали.
После этого обсуждения вторая редактировала сцену и возвращала её для дальнейшего обсуждения. Мы несколько раз передавали каждую сцену друг другу, по очереди выступая то в роли автора первоначального текста, то редактора, пока в итоге не приходили к варианту, который устраивал нас обеих.
Во время исследования и написания Holy Fool было ли что-то в личности Шостаковича или в мире, в котором он жил, что действительно вас удивило?
Нас многое удивило в его противоречивом характере, сложной личной жизни и отношениях с окружающими, а также, очень часто, в его невероятной смелости перед лицом постоянного страха, в котором он жил, пытаясь выжить самому и сохранить в безопасности свою семью.
Особенно нас заинтересовали его отношения с первой женой Ниной, на которой он, как известно, женился дважды. Их брак был необычным: оба позволяли себе другие отношения, но при этом их связь оставалась очень крепкой. После её смерти он был совершенно разбит.
Нам хотелось исследовать именно это сильное партнёрство.
После просмотра Holy Fool какой один вопрос об искусстве, выживании или человеческом выборе вы хотели бы оставить зрителям для размышления?
Мы надеемся, что зрители выйдут из театра с вопросом: cколько раз тебе нужно предать себя, прежде чем ты перестанешь быть собой?
Жизнь Шостаковича напоминает нам о том, что выбор, который люди делают в условиях тирании, редко бывает простым. Holy Fool не стремится судить его с безопасной позиции, которую даёт знание последующих событий. Нас интересует, чего стоит сохранить свою человечность — и своё искусство — когда любой выбор имеет цену.
Допустимо ли художнику, создающему выдающиеся, непревзойдённые произведения, быть несовершенным?
Лондон завершает лето 2026 новыми театральными премьерами, классическими концертами и современным балетом. В подборке — спектакли и музыкальные события, которые стоит увидеть в конце сезона (и не только).
Одно из самых впечатляющих музыкальных событий конца лета состоится в стенах собора Святого Павла. Ukrainian Freedom Orchestra представит «Реквием» Джузеппе Верди — одно из величайших произведений музыкальной истории, посвящённое теме памяти и человеческой трагедии.
В программу также войдёт британская премьера «Gloria» украинского композитора Богданы Фроляк.
Украинский оркестр свободы был создан в 2022 году канадско-украинским дирижёром Кери-Линн Уилсон как ответ на полномасштабное вторжение и стал свидетельством силы культуры, которая продолжает звучать даже в самые сложные периоды истории.
Музыка могла сделать его великим. Она же могла стать причиной его гибели. Новая постановка Holy Fool «Юродивый» рассказывает историю Дмитрия Шостаковича — одного из самых значительных композиторов XX века, который оказался перед сложнейшим выбором во время сталинского режима.
Внешне демонстрируя лояльность власти, композитор сохранял внутреннее сопротивление через музыку. Его произведения становились своеобразным кодом — способом говорить о правде там, где открытый голос был невозможен.
Пьеса Розалинд Адлер и Лиа Селлерс исследует тему художника перед лицом давления, абсурда тирании и силы человеческого духа.
Последняя пьеса Антона Чехова вновь звучит как история мира, который находится на пороге перемен.
Раневская возвращается из Парижа в родовое имение и обнаруживает, что дом оказался под угрозой из-за долгов, а любимый вишнёвый сад может быть продан.
Лопахин, сын крепостного, предлагает практическое решение — отказаться от прошлого ради будущего. Но вместе с садом герои рискуют потерять память, привычный уклад и целую эпоху.
Новую версию пьесы создала Лаура Уэйд. Постановку режиссирует Тамара Харви.
В главных ролях — Кеннет Брана в роли Лопахина, Хелен Хант в роли Раневской и Билл Пуллман в роли Гаева.
Можно ли измерить цену счастья, красоты и любви? Новая пьеса обладателя премии Olivier Джеймса Грэма посвящена Джону Мейнарду Кейнсу — экономисту, мыслителю и участнику художественного круга Блумсбери.
Спектакль рассказывает историю человека, который одновременно находился в центре политической власти и среди художников, писателей и интеллектуалов, стремившихся создать другой образ жизни.
Кейнс оказывается между государственными кабинетами Уайтхолла и свободой творческого сообщества, где его окружают Вирджиния Вулф, Лидия Лопокова и Дункан Грант.
Главный вопрос постановки остаётся универсальным: что такое хорошая жизнь?
В главных ролях — Рори Киннир и Наталья Осипова. Режиссёр — Николас Хайтнер.
Современный балет Rhythm Riot объединяет три произведения, три разных художественных языка и один общий импульс — энергию движения.
В программе — «Симфония в трёх движениях» Джорджа Баланчина под музыку Игоря Стравинского, мировая премьера «Auguries of Innocence» хореографа Джэ Ман Джу и новая работа «Bow Out» Микаэлы Тейлор.
Постановки исследуют связь человека с природой, свободу выражения и силу движения. Музыка прозвучит в живом исполнении Филармонического оркестра Английского национального балета.
Один из самых тонких камерных вечеров сезона представят Изабель Фауст и Александр Мельников — дуэт, который сотрудничает уже два десятилетия.
Музыканты обратятся к произведениям Роберта Шумана и Иоганнеса Брамса, исследуя всю глубину романтической музыки — от драматизма и внутреннего напряжения до нежности и света.
В программе прозвучат сонаты для скрипки Шумана, «Фантастические пьесы» и первая скрипичная соната Брамса.
Берлинский филармонический оркестр и главный дирижёр Кирилл Петренко представят программу о скрытых смыслах, личных конфликтах и музыкальных тайнах.
В центре вечера — «Вариации на загадочную тему» Эдварда Элгара и Четвёртая симфония Петра Чайковского.
Элгар создаёт музыкальные портреты своих друзей, оставляя слушателям загадку скрытой темы произведения. Чайковский обращается к теме судьбы и внутренней борьбы — от драматического начала к финалу, наполненному освобождением и торжеством.
Если вы уже планируете лето 2027, то обратите внимание на новую интерпретацию пьесы Антона Чехова от режиссёра Саймона Стоуна, котораяпереносит классическую историю в современный контекст.
Николай забыл, как быть счастливым. Или, возможно, никогда этого не умел. У него есть карьера, семья и внешне благополучная жизнь, но внутри растёт ощущение пустоты. Герой пытается понять, почему привычный мир перестал приносить смысл и можно ли вернуть утраченное чувство жизни.
Главную роль исполняет Крис Пайн — это его ожидаемый дебют на лондонской театральной сцене.
Есть имена, которые настолько прочно ассоциируются с величием, что за ними перестаёшь видеть живого человека. Пётр Ильич Чайковский — из таких: «Лебединое озеро», «Щелкунчик», консерватория его имени, портрет на денежных купюрах. А за этим фасадом — человек, который до конца жизни считал себя ремесленником, а не гением, собирал гербарии и вёл самую странную любовную переписку в истории русской музыки — с женщиной, которую поклялся никогда не встречать.
«Я всего лишь искусный ремесленник»
Кажется нелогичным, но один из самых исполняемых композиторов мира почти всю жизнь боролся с ощущением собственной несостоятельности. В письмах друзьям он не стеснялся называть свою музыку слишком сентиментальной, а некоторые симфонии — пустоватыми. В 1878 году в письме своей многолетней покровительнице Надежде фон Мекк он признавался: он боится, что у него нет настоящего дара, а есть лишь ремесло, которым он владеет достаточно ловко, чтобы обманывать публику.
Читать это сегодня, зная, чем закончилась его история, немного странно — как будто человек внутри собственной легенды не подозревал, что становится легендой.
Тринадцать лет писем и ни одной встречи
Самая странная — и самая трогательная — история в жизни Чайковского связана с Надеждой фон Мекк, богатой вдовой, ставшей его меценаткой. Она обеспечивала композитору финансовую свободу на протяжении 13 лет, но при одном условии: они никогда не должны встречаться лично. Не потому, что не хотела его знать — скорее, наоборот: ей важно было сохранить эту связь именно такой, какой она сложилась, — интеллектуальной и не отягощённой светскими условностями личного знакомства.
За эти годы они обменялись примерно 1200 письмами. В них — не сухая деловая переписка, а разговор двух людей, которые, кажется, знали друг друга лучше, чем большинство супругов знают своих партнёров: об искусстве, сомнениях, одиночестве, творческих кризисах. При этом, по легенде, однажды они случайно оказались в одной ложе театра — и оба сделали вид, что не заметили друг друга.
Муравьи, пчёлы и гербарии
Чайковский был не только про музыку. Всю жизнь он собирал гербарии — часть коллекции сохранилась в его личной библиотеке до сих пор. Там же можно найти книги по естественным наукам, среди которых — труд английского натуралиста Джона Лаббока о жизни муравьёв, пчёл и ос и общественном устройстве этих насекомых.
Странное соседство партитур и энтомологических трактатов на одной полке — лишнее напоминание о том, что композитора куда больше интересовал мир вокруг, чем принято думать, когда представляешь себе замкнутого гения за роялем.
Опера, которую он так и не написал с Чеховым
Ещё один малоизвестный сюжет: Композитор высоко ценил прозу Антона Чехова и всерьёз рассматривал возможность совместной работы над оперой. Они встречались лично, обсуждали идею постановки по мотивам лермонтовской «Бэлы» — истории из «Героя нашего времени». Но замысел так и остался замыслом: до реализации дело не дошло.
Остаётся только гадать, какой была бы опера, где музыку писал автор «Пиковой дамы», а либретто — человек, придумавший чеховских героев с их невысказанной тоской. Возможно, именно такое сочетание было бы слишком хрупким, чтобы состояться.
Пока одни музыканты запускают линейки парфюмов, а другие — коллекции мерча, Дуа Липа открыла библиотеку. Не метафорическую, а самую настоящую: сто книг, которые в разное время запрещали, изымали из школьных программ или предпочитали не замечать. Место действия — легендарный португальский книжный Livraria Lello в Порту, один из самых красивых магазинов мира, тот самый, чьи винтовые лестницы, по слухам, вдохновляли Джоан Роулинг на образы Хогвартса.
И знаете, что в этой истории самое неожиданное? Она совсем не выглядит как маркетинговый ход.
От книжного клуба к настоящему дому для запрещённых книг
С 2022 года Дуа Липа ведёт книжный клуб Service95 — часть её медиаплатформы, где она с завидной регулярностью обсуждает литературу с авторами калибра Маргарет Этвуд, Джорджа Сондерса и Ольги Токарчук. До этого лета клуб существовал в основном онлайн: рекомендации, интервью, обсуждения. Этим летом у него впервые появился физический дом.
Manifesto Library — результат партнёрства Service95 и Livraria Lello — занял место внутри книжного магазина с более чем столетней историей. И это симптоматично: библиотека свободы открылась не в стерильном лофте и не в модной галерее, а среди резных деревянных полок и знаменитой красной лестницы, ставшей одной из самых фотографируемых точек Порту.
Livraria Lello
Сама Дуа Липа описала проект как мечту, ставшую реальностью — партнёрство, объединившее исторический книжный магазин и её собственный книжный клуб. По её словам, эта библиотека — убежище для книг, которые пытались стереть, для авторов, чья смелость обнажает механизмы власти, и для читателей, отказывающихся мириться с тем, что кто-то решает за них, что можно читать.
Четыре темы, вокруг которых держится вся коллекция
Сто книг — это не хаотичный список любимых романов звезды. Коллекция выстроена вокруг четырёх смысловых осей: власть, контроль, голос и память. Каждая тема — отдельный ракурс, под которым книги когда-то становились неудобными для системы.
Власть — про тех, кто ставит под вопрос легитимность власти и право говорить. Здесь оказались «1984» Джорджа Оруэлла — роман, подаривший миру термины «Большой брат» и «новояз», которые до сих пор используют, когда говорят о слежке и пропаганде, а также «Гроздья гнева» Стейнбека и «Второй пол» Симоны де Бовуар — один из главных феминистских текстов XX века, который католическая церковь в своё время включила в список запрещённых.
Putin’s Russia – Anna Politkovskaya
Там же — «Путинская Россия» Анны Политковской, книга журналистки, которая расследовала войну в Чечне и злоупотребления власти и была застрелена в подъезде собственного дома в 2006 году. Её включение в список — не просто дань памяти, а прямое напоминание о том, чем иногда оборачивается право говорить правду о власти.
Контроль — книги о видимых и невидимых механизмах давления: слежке, пропаганде, идеологической обработке. В этом разделе — «О дивный новый мир» Хаксли, «Рассказ служанки» Этвуд и «451 градус по Фаренгейту» Брэдбери.
Голос — тексты, возвращающие видимость тем, кого исторически заставляли молчать: вопросы расы, гендера, идентичности. Здесь и «Убить пересмешника» Харпер Ли — одна из самых часто запрещаемых книг в истории США и одновременно одна из самых читаемых, и «Над пропастью во ржи» Сэлинджера — книга, которую считали слишком бунтарской для взрослых, что как раз и сделало её обязательным чтением для подростков.
Память — литература, не дающая забыть: войну, диктатуры, изгнание, коллективную травму. «Дневник Анны Франк», «Персеполис» Маржан Сатрапи, «Сто лет одиночества» Маркеса.
Отдельного упоминания заслуживают «Сатанинские стихи» Салмана Рушди — книга, за которую автору вынесли смертный приговор, но которая не заставила его замолчать, и стала символом противостояния цензуре и свободе слова.
The Metamorphosis – Franz Kafka
Почему именно сейчас
Идея собрать такую коллекцию появилась не на пустом месте. По словам певицы, толчком послужила смерть Маржан Сатрапи — создательницы «Персеполиса», графического романа, который тоже не раз пытались вычеркнуть из библиотек и школьных программ. Смерть автора, чью книгу цензурировали десятилетиями, заставила задуматься о силе текстов, которые продолжают жить вопреки попыткам их заглушить.
Кстати, в списке нашлось место и книге самой Этвуд — в «Рассказе служанки» есть фраза, которая, кажется, объясняет саму идею библиотеки: игнорировать — не то же самое, что не знать, над незнанием приходится работать. Может, в этом и заключается главная задача библиотеки — не дать равнодушию стать привычкой.
Дуа Липа продолжает: осенью она курирует лондонский литературный фестиваль
Manifesto Library оказалась не разовой акцией, а частью более крупного проекта. Этой осенью Дуа Липа выступит куратором London Literature Festival в Southbank Centre — фестиваль пройдёт с 21 октября по 1 ноября и отметит 19-й год существования.
Певица сама проведёт несколько разговоров с приглашёнными авторами. 24 октября — беседа с Зэди Смит о её дебютном романе White Teeth, написанном, когда писательнице было всего 24 года: разговор обещает коснуться того, каково жить с художественным наследием, заработанным в столь молодом возрасте. На следующий день, 25 октября, — интервью с Патти Смит о её новых мемуарах Bread of Angels, где рассказывается о жизни музыкантки от детства до брака с Фредом Смитом и возвращения к музыке после его смерти.
В программе также значатся суданско-канадский поэт и музыкант Мустафа, лауреатка Нобелевской премии мира Надя Мурад, разговор Та-Нехиси Коутса с Тарек Бакони о новой книге о Палестине, а также вечер Censorship Live! — совместный проект с английским PEN, посвящённый угрозам свободе слова.
Художественный директор Southbank Centre Марк Болл объяснил выбор куратора просто: искренний интерес Липы к миру вокруг делает её идеальной фигурой для юбилейного, 75-го сезона площадки.
Что в итоге
За последние пару лет Дуа Липа последовательно выстраивает себе репутацию не просто поп-звезды с хорошим вкусом, а человека, который использует медийность как инструмент для разговора о цензуре, свободе слова и праве голоса. Manifesto Library в Порту и осенний фестиваль в Лондоне — это, по сути, два эпизода одной истории: культура не должна молчать там, где кто-то решил, что молчать удобнее.
И если вы вдруг окажетесь в Порту — Livraria Lello теперь стоит того, чтобы зайти не только ради лестницы для фото, но и ради полки, на которой собраны сто причин никогда не переставать читать.
Владимир Маяковский выходил к публике не только как поэт, но и как человек-спектакль. Его вечера были похожи на интеллектуальные поединки: зал провоцировал, спорил, требовал объяснений — а он превращал выпад в реплику, а реплику в миниатюру. Для него острый вопрос был не помехой, а материалом для искусства.
Делимся самыми известными остроумными ответами Маяковского, которые публика разбирала на цитаты:
– «Маяковский, ваши стихи не греют, не волнуют, не заражают!» – «Мои стихи — не печка, не море и не чума!»
– «Маяковский, каким местом вы думаете, что вы поэт революции?» – «Местом, прямо противоположным тому, где зародился этот вопрос».
– «Маяковский! Почему вы так себя хвалите?» – «Мой соученик по гимназии Шекспир советовал: говори о себе только хорошее, плохое о тебе скажут твои друзья».
– «Маяковский, зачем вы носите кольцо на пальце? Оно вам не к лицу». – «Вот потому что не к лицу и ношу на пальце, а не в носу».
– «Маяковский! Мы с товарищем читали ваши стихи и ничего не поняли». – «Надо иметь умных товарищей».
Для Владимира Маяковского ответ был продолжением поэзии: ритм, точность и неожиданная развязка работали так же, как в его стихах.
Глеб Скубачевский сформировал собственный художественный язык — от абстракции и графики до масштабной фигуративной живописи. В интервью художник рассказывает о влиянии Великобритании, возвращении к большим полотнам и роли искусства в разговоре о сложных темах современности.
Ваш путь начался с академической школы, а затем вы попали в среду современного искусства, где пришлось пересмотреть многие привычные подходы. Что было самым сложным в этом переходе — и что он вам дал как художнику?
Мне кажется, это просто естественное развитие. Не было чего-то сложного, просто новый этап творчества. Я не могу сказать, что сейчас я в огромном отрыве от традиции делаю что-то невообразимое — нет, в моих работах очень много от художников XIX и XX века. Я думаю, что то, что я сейчас живу в Англии, — это именно следствие развития меня со студенческих лет в сторону современного искусства.
Gleb Skubachevsky, Elementum principale (Diptych), Panel II, 2026
В ваших ранних работах вы обращались к классическим образам через язык современной массовой культуры. Это было желание переосмыслить культурные коды или поиск собственного художественного языка?
Это был именно поиск изобразительного языка, поиск темы, поиск стиля. Я учился на старших курсах института и не боялся экспериментировать, пробовать разное и новое. Тогда мы еще работали над многими произведениями вместе с Еленой Ямлихановой, прекрасной художницей. У меня была идея обязательно образовать арт-группу и работать с кем-то, и мы с Леной это воплотили.
Ваш знаковый метод появился из нехватки материалов – отсутствие выбора заставило вас найти новый язык. Получается, иногда ограничения помогают художнику больше, чем свобода?
Я бы сказал, что ограничения увеличивают фокус и заставляют не распыляться. Иногда это полезно. Вот как раз последние месяцы я переключился на двухметровые фигуративные холсты. Спустя 11 лет абстракции я вновь взялся за кисть и большой холст и пишу большую библейскую серию.
Какие-то ограничения всегда есть, просто их бывает больше или меньше, и не всегда они помогают.
После переезда в Великобританию вы оказались в новом культурном контексте. Как опыт жизни между разными странами повлиял на ваше искусство?
Мое искусство довольно сильно меняется в зависимости от страны пребывания. Я жил и работал в большом количестве стран и делал всё — от бамбуковых скульптур до абстрактно-экспрессионистских картин и довольно реалистичных пейзажей. Как говорил мой покойный профессор Шильников: «Художника делает среда обитания».
Англия невероятно сильно на меня влияет. Влияет так, что с начала года я снова пишу огромные холсты, причем по Ветхому Завету, и в июле впервые показал один из них в галерее в Mayfair.
В последние годы в вашей практике появилась графика. Что новый интерес к линии и плоскости добавил вашему художественному языку?
По приезде в Англию я обнаружил, что это страна графики. Это моя трактовка, я так воспринимаю Лондон. Графики тут действительно очень много, и она классная. Мне тоже стало интересно, и я первые два года делал очень много графических работ, целыми сериями.
Я думаю, это сделало меня более привлекательным для коллекционеров доступного искусства. Если нет возможности купить двухметровый холст, то графика формата А4 или А3 более доступна. Графика развивает рисунок, а рисунок очень нужен в хорошей живописи.
Gleb Skubachevsky, Flu, 2025
В серии 2025 года вы предлагаете взглянуть на вирусы и бактерии не только как на угрозу, но и как на часть более древнего мира природы. Почему вам было важно изменить привычную человеческую перспективу?
Я всегда хочу попробовать посмотреть на вопрос, который меня волнует, под разными углами. Не в лоб, а сбоку. Это был смелый проект о смертельных для человека вирусах, которые я документально рисовал. Я делал их портреты, причем очень красивые. Работал для искусства, играл на эмоциях и чувствах зрителя. Был уверен, что ничего не купят, и назвал все графики реальными вирусами, которые и рисовал. На удивление, купили половину выставки. Вот так искренность и смелость могут быть оценены зрителем.
Вы начали работать с картоном и упаковкой из-под материалов, превращая обычный предмет в художественный объект. Что вас привлекает в таких неожиданных материалах?
Я очень обеспокоен изменением климата. Это правда так: меня жутко пугает это фантастически быстрое потепление, и работа с ресайклинг-материалами — это манифест экологической катастрофы, которую мы устраиваем на планете.
Последние два лета в Лондоне очень жаркие, и если сейчас уже температура поднимается до таких значений, то что будет через 10–20 лет? Художник — это тот, кто может поднимать и эти темы тоже.
Gleb Skubachevsky, Alien Creature, 4, 2024
Если посмотреть на ваши следующие пять лет как художника, чего вы больше всего хотите достичь — создать новую технику, найти новый масштаб или открыть совершенно другой способ видеть мир?
Больше всего в ближайшие пять лет я хочу получить достаточно финансирования, чтобы достигать. К сожалению, сейчас без больших средств достигать тяжело, особенно в Лондоне, и все мне на прошедший день рождения желали больше продаж — это очень актуальное пожелание. Хочется вообще не думать о деньгах, а думать только об искусстве, и тогда всё достижимо.
Я бы не отказался выставиться на Венецианской биеннале, на Frieze, например. Хочется выходить на новый масштаб и уровень событий, работаю над этим.
