6 сентября 2026 года в Ташкенте открылсяCCA Tashkent (Centre for Contemporary Arts)– первая в Узбекистане постоянная институция современного искусства. Разбираемся, что на самом деле представляет собой ташкентский центр, кто и зачем его построил и чего ждать от первой выставки.
Здание с историей
Центр разместился в самом сердце Ташкента, в здании 1912 года, спроектированном Вильгельмом Гейнцельманом – главой строительного управления Туркестанского края и автором дворца великого князя Николая Романова. Постройка успела побывать трамвайным депо, а затем первой в городе дизельной электростанцией; фонду её передали ещё семь лет назад, и всё это время шла реставрация.
За неё отвечало парижское бюро Studio KO, основанное Оливье Марти и Карлом Фурнье, – в их портфолио музей Ива Сен-Лорана в Марракеше, лондонский отель Chiltern Firehouse и нью-йоркский дом Фрэнсиса Форда Копполы. Работы должны были завершиться в 2023 году, но сроки сдвигались несколько раз: пандемия отсрочила начало реставрации на два года, а макет обновлённого здания архитекторы впервые показали публике на ярмарке Art Basel Paris лишь осенью 2025-го. Публичный запуск и программа первого года изначально были анонсированы на 21 марта 2026 года, но и эту дату в итоге перенесли на сентябрь – в прессе перенос связывали с обострением конфликта на Ближнем Востоке.
Фото: CCA Tashkent
Главный принцип реставрации – не соперничать с исторической архитектурой, а сохранить её. Огромный «дизельный зал» без единой колонны архитекторы оставили практически нетронутым: по словам Оливье Марти, при первом визите пространство, всё ещё пропитанное запахом топлива, показалось ему похожим на храм или базилику, и портить эту атмосферу он не хотел. Чтобы не резать историческую кладку новыми проёмами, вход в институцию сделали с нижнего уровня – через отдельно оборудованный подземный этаж, где сейчас показывают большую часть произведений.
Кто и зачем это построил
CCA Tashkent – флагманский проект государственного Фонда развития культуры и искусства Узбекистана. Его председатель Гаянэ Умерова рассказывает, что присмотрела это здание задолго до появления самого фонда – прежде всего из-за расположения в центре города и характерной кирпичной кладки. Официально миссия центра формулируется как выстраивание новых связей между узбекской и мировой художественной средой через выставки, резиденции, лекции и кинопоказы; при этом собственной коллекции у институции не будет – команда описывает свою модель скорее как поддержку художественных практик и идей, чем как музейное собирательство.
О статусе проекта для государства говорит и то, кто был вовлечён в его сопровождение: незадолго до открытия центр посетил президент Узбекистана Шавкат Мирзиёев, а в дни, когда туда пустили журналистов, Гаянэ Умерова подписала меморандум о сотрудничестве с Корейским советом искусств.
Фото: CCA Tashkent
Первая выставка Hikmah
Работу центра открывает групповая выставка Hikmah – по-арабски «мудрость», она продлится до 31 января 2027 года, вход свободный, но нужна предварительная регистрация. Куратор – доктор Сара Раза, художественный руководитель CCA, ранее курировавшая программы по Ближнему Востоку и Северной Африке в Музее Гуггенхайма и публичные программы Tate Modern. В основе концепции: средневековая суфийская традиция школы Ходжаган, развивавшаяся в том числе на территории современного Узбекистана: идея о том, что материал, память и жест художника способны нести скрытое знание.
В экспозицию, растянутую от внутреннего двора до подземного дизельного зала, вошло около десяти работ. Самая заметная – подвесная инсталляция тунисской художницы Надии Кааби-Линке Flying Carpets (2011) из нержавеющей стали и резины, предоставленная на время выставки Музеем Соломона Гуггенхайма в Нью-Йорке: художница провела восемь дней с венецианскими уличными торговцами-мигрантами, измеряя коврики, на которых те раскладывали товар и которые нужно было мгновенно свернуть при появлении полиции, – контраст между ориенталистской фантазией о ковре-самолёте и тяжёлой реальностью переселенцев.
Выставка Hikmah. Фото: CCA Tashkent
Рядом – интерактивная инсталляция кореянки Кимсуджи Archive of Mind, где посетители лепят из глины собственные объекты, скульптуры ливанца Али Шерри A Mouth, A Wound, отсылающие к фильму Жана Кокто «Кровь поэта», и работа американца ямайского происхождения Нари Уорда с бронзовой тачкой и чекичами – штампами для узбекских лепёшек.
Локальный контекст представляют деревянная резная колонна каракалпакстанского художника Дарибая Саипова, отсылающая к декору Джума-мечети в Хиве, и сайт-специфичная керамическая инсталляция Шохруха Рахимова – потомственного узбекского мастера в седьмом поколении. Также в проекте участвуют швед палестинского происхождения Тарик Кисвансон, саудовец Муханнад Шоно (его Tower for a Single Breath создана специально во время резиденции CCA), художник Владимир Пан и Бахтияр Сапов, а звуковую инсталляцию «Oraliq» в подземном тоннеле курировала музыкант Сабина Иноятова.
Не только выставочный зал
Организаторы настаивают, что CCA задуман как пространство для «диалога», а не только для просмотра искусства, – и инфраструктура это подтверждает. Помимо галерейных залов здесь есть исследовательская библиотека, лекторий на 90 мест, кинозал, книжные клубы, работа со школами и студентами, концепт-стор и кафе-ресторан. С прошлого года на базе центра действуют резиденции для художников в традиционных ташкентских махаллях, а с сентября 2026-го запускается ещё одна арт-резиденция – в Самарканде.
Библиотека CCA. Фото: CCA Tashkent
Появление CCA – часть более крупного тренда: Узбекистан в последние годы заметно активнее заявляет о себе в международном художественном мире. В 2025 году прошла первая Бухарская биеннале, а в 2026-м страна параллельно участвует в двух проектах на 61-й Венецианской биеннале – национальный павильон посвящён высыхающему Аральскому морю, а в Палаццо Франкетти до 22 ноября 2026 года идёт организованная самим CCA выставка узбекского концептуалиста Вячеслава Ахунова. На 2028 год в Ташкенте запланировано открытие Национального музея, реконструкцией которого занимается японский архитектор Тадао Андо, а весной 2027-го CCA собирается показать персональную выставку Ильи и Эмилии Кабаковых с Зельфирой Трегуловой в роли приглашённого куратора.
Париж этой осенью предлагает редкое сочетание выставок, в которых история искусства оказывается не застывшей хронологией, а живым диалогом между эпохами. Здесь рядом оказываются импрессионистка Мэри Кассат и Энди Уорхол, Пол Сезанн и художники XX–XXI веков, испанская полихромная скульптура XVII века и современное искусство Африки.
Собрали выставки, которые определят парижский художественный сезон осени 2026 года.
Mary Cassatt (1844-1926), Jeune fille à la fenêtre, 1883-84. The National Gallery of Art, Corcoran Collection (Museum Purchase, Gallery Fund). Photo: Courtesy of the National Gallery of Art, Washington
Одно из главных событий сезона — первая крупная выставка Мэри Кассат во французских национальных музеях. Она проходит в Musée d’Orsay в год столетия со дня смерти художницы. Экспозиция объединит около 80 живописных, пастельных и графических работ и позволит взглянуть на Кассат не только как на представительницу импрессионизма, но и как на художницу, сознательно выстраивавшую собственную профессиональную независимость.
Кассат родилась в США, однако большую часть жизни провела в Европе и стала одной из ключевых фигур французского импрессионизма. Её художественный язык особенно интересен там, где он выходит за рамки привычного представления об «искусстве женского быта»: интерьер, портрет, материнство и повседневность у Кассат становятся пространством самостоятельного взгляда.
В экспозиции будут представлены произведения из европейских и американских государственных и частных собраний, а также ранее не использовавшиеся источники и письма. Отдельное место займут работы, связанные с её знаменитым проектом Modern Woman, созданным для Всемирной выставки в Чикаго 1893 года.
Выставка Cezanne and Us предлагает отказаться от привычного формата ретроспективы. Здесь Сезанн становится не конечной точкой, а отправной точкой для разговора о модернизме.
Около 180 произведений показывают, каким образом его живопись была прочитана художниками разных поколений — от Поля Гогена и Анри Матисса до Пабло Пикассо, Пита Мондриана, Джоан Митчелл, Бриджит Райли и Питера Дойга.
Это особенно важный сюжет для понимания искусства XX века. Сезанн изменил сам принцип изображения пространства: вместо попытки буквально воспроизвести увиденное он искал устойчивую структуру формы, цвета и объёма. Именно эта логика оказалась принципиальной для дальнейшего развития модернизма и абстракции.
Название выставки Cezanne and Us — поэтому звучит буквально: речь идёт не только о художнике прошлого, но и о том, что его способ видеть продолжает значить для искусства сегодня.
ЭндиУорхола принято вспоминать через Мэрилин Монро, банки Campbell’s и бесконечные вариации знаменитых образов. Парижская выставка предлагает начать с другого конца — с рисунка.
Andy Warhol. La ligne et l’image посвящена графической практике художника и показывает, насколько важным рисунок оставался для него на протяжении всей карьеры. В экспозиции — около 150 рисунков, а также живопись, шелкография, фотографии и архивные материалы.
Он начинал как коммерческий иллюстратор, и именно эта профессиональная работа с изображением во многом подготовила его будущий визуальный язык. Рисунок для него не был подготовительным этапом перед «настоящим» искусством: это был самостоятельный способ исследования линии, тела, лица и самого механизма производства образа.
Особенно интересно проследить, как ручной жест постепенно сосуществует с механическим воспроизведением — одним из главных художественных парадоксов практики Уорхола.
2026 год — столетие со дня смерти Клода Моне, и Musée de l’Orangerie посвящает этому событию выставку Monet, painting time. Её центральная тема — время и его связь с живописным восприятием.
Для Моне время никогда не было просто сюжетом. Его интересовал сам процесс изменения зрительного опыта: свет, сезон, погода, движение воды, смена состояния одного и того же пейзажа.
От ранних работ, написанных на открытом воздухе, до поздних «Кувшинок» выставка прослеживает, как художник всё меньше стремился зафиксировать конкретный момент и всё больше — передать ощущение непрерывного изменения.
Именно поэтому поздний Моне оказывается гораздо современнее, чем может показаться: его живопись постепенно становится исследованием самого процесса зрения.
Eva Gonzalès, Le Réveil, 1877. Kunsthalle Bremen — Der Kunstverein in Bremen. Photo: Lars Lohrisch
Ева Гонсалес долго оставалась в тени более известных современниц — Берты Моризо и Мэри Кассат. Осенняя выставка в Petit Palais пытается вернуть ей заслуженное место в истории искусства.
Она была единственной официальной ученицей Эдуара Мане. Она выставлялась в Парижском салоне и при жизни получила признание, однако после ранней смерти художницы её имя постепенно оказалось за пределами основного художественного канона.
Выставка станет первой крупной ретроспективой Гонсалес и объединит около 100 работ — живопись, пастели и графику. Её произведения будут показаны рядом с работами Моризо, Кассат и Мари Бракмон, что позволяет рассматривать творчество художницы не изолированно, а в контексте поколения женщин, работавших в Париже во второй половине XIX века.
Особенно интересно здесь не только влияние Мане, но и самостоятельность Гонсалес: её камерные сцены, портреты и интерьеры показывают художницу, которая постепенно формировала собственную визуальную интонацию.
Одна из самых необычных выставок сезона — Sculpting Colour, посвящённая испанской полихромной скульптуре XVII века. В Париж впервые привезут 23 произведения из Museo Nacional de Escultura в Вальядолиде.
Сегодня мы часто воспринимаем классическую скульптуру как белую — во многом благодаря музейной традиции последних столетий. Испанская религиозная скульптура XVII века предлагает совершенно другой опыт: деревянные фигуры покрывались полихромией и создавались с поразительным стремлением к натуралистической убедительности.
Эта связь между скульптурой и живописью принципиальна для выставки. Произведения Педро де Мены, Грегорио Фернандеса и других мастеров позволяют по-новому посмотреть и на испанскую живопись той же эпохи — от Сурбарана до Веласкеса и Мурильо.
Выставка проходит одновременно с ретроспективой Франсиско де Сурбарана, что превращает визит в своеобразное исследование визуальной культуры Испании XVII века.
Фотография появилась как технология фиксации реальности, но довольно быстро стала инструментом разговора о памяти, времени и исчезновении. Этой теме посвящена выставка Remember Me в Bourse de Commerce.
Проект объединит около 700 произведений более чем 70 художников и будет посвящён истории фотографического изображения — от ранних практик до современного искусства. В экспозиции встречаются имена, определившие развитие медиума, — от Эжена Атже и Эдварда Уэстона до Хельмута Ньютона и Синди Шерман.
Название выставки отсылает к работе Барбары Крюгер и одновременно формулирует главный вопрос проекта: что именно фотография пытается сохранить, когда сохраняет изображение человека или места?
В этом смысле фотография оказывается не столько доказательством прошлого, сколько способом конструировать память о нём.
Мода всё чаще рассматривается музеями не как прикладная индустрия, а как самостоятельная часть визуальной культуры. Выставка Look: 40 Years of Fashion at the Museum посвящена 40-летию Musée des Arts de la Mode и соберёт 40 знаковых костюмов из коллекции музея.
Однако экспозиция рассказывает не только о самих платьях. В центре внимания оказывается процесс создания и сохранения одежды: эскизы, выкройки, вышивка, фотографии, реставрация и музейная работа.
Получается своеобразная история вещи до и после подиума — от идеи дизайнера до момента, когда предмет становится музейным объектом.
Среди ключевых произведений — работы Мадлен Вионне, Жана Дессе, а также модели, связанные с историей Chanel и Карла Лагерфельда.
Shark-motif chest by Jay Simeon, an artist from the Haida Nation, British Columbia, Canada. Photo: Melissa Bermudez
Выставка First Nations: Arts and Culture of the Northwestern United States посвящена коренным народам северо-западного побережья США и их визуальным традициям. В центре — художественные объекты, связанные с культурой и мировоззрением различных народов региона.
Здесь искусство невозможно отделить от социальной структуры и системы верований. Изображения животных и мифологических существ, маски, резьба, предметы быта и архитектурные элементы связаны с историями происхождения, родовой памятью и представлениями о мире.
Особое внимание выставка уделяет тому, как эти визуальные традиции пережили колонизацию и продолжают существовать в современной культуре.
Для европейского зрителя это особенно важный контекст: речь идёт не об «экзотическом искусстве», а о самостоятельных художественных системах со своей эстетикой, символикой и историей.
Henri Matisse (1869-1954), Place des Lices, Saint-Tropez, 1904. SMK, National Gallery of Denmark. Photo: SMK Photo/Jacob Skou-Hansen
Гюстав Файе известен сегодня прежде всего как один из крупнейших французских коллекционеров рубежа XIX–XX веков. Его собственная художественная практика долгое время оставалась в тени коллекционирования.
Именно эту двойственность художник и коллекционер ставит в центр выставка Fondation Louis Vuitton.
Файе интересовался искусством, которое в его время ещё только формировало собственную репутацию. Среди его любимых художников были Поль Гоген, Винсент ван Гог, Анри Матисс, Пьер Боннар и Одилон Редон.
Выставка особенно интересна тем, что показывает коллекционирование не как второстепенное занятие богатого человека, а как способ участвовать в формировании художественного канона.
Осенний сезон в Париже будет представлен не только историческими именами. В Fondation Cartier состоится выставка The Harvest Season, организованная ганским художником Ибрагимом Махамой.
Ибрагим Махама работает с материалами, которые уже прошли свою первоначальную жизнь: мешками из-под джута, металлическими конструкциями и другими предметами, связанными с торговлей и повседневной экономикой. В его инсталляциях эти вещи превращаются в носителей коллективной памяти.
Сам художник интересуется тем, каким образом знания и истории переходят от одного поколения к другому. Поэтому его практика находится на пересечении скульптуры, архитектуры и социальной истории.
В 2019 году Махама стал самым молодым из шести художников, представлявших Гану на Венецианской биеннале.
Есть художники, которых узнают по подписи. А есть Яёи Кусама — её узнают по тыкве. Достаточно одного взгляда на жёлтый бугристый овощ в чёрный горошек, чтобы безошибочно назвать автора, даже не видя имени на табличке рядом с работой. За без малого восемь десятилетий этот образ прошёл путь от детского карандашного наброска до объекта, за который на аукционах выкладывают суммы с шестью нулями.
14 августа 2026 года ЯёиКусама умерла в одной из токийских больниц от полиорганной недостаточности в возрасте 97 лет — но тыква как её главный символ продолжает жить своей жизнью в музеях, на улицах и в масс-маркете. Разбираемся, откуда у художницы взялась эта навязчивая любовь к тыквам — и почему она не отпускает её и после её ухода.
Девочка, которая видела говорящие тыквы
ЯёиКусама родилась 22 марта 1929 года в городе Мацумото, в зажиточной семье, владевшей питомником растений и семенным хозяйством. Внешне детство выглядело благополучным – вокруг простирались поля и сады, – но внутри семьи царила совсем не идиллия: мать была склонна к вспышкам агрессии и запрещала дочери рисовать, а отец открыто изменял жене на глазах у детей.
Примерно с десяти лет у Кусамы начались устойчивые зрительные и слуховые галлюцинации: вспышки света, бесконечные поля цветов, сетки точек – и тыквы, которые, по её собственным более поздним рассказам, словно обращались к ней. Рисование стало для девочки не хобби, а способом справиться с тем, что происходило у неё в голове. Первая известная работа – портрет женщины в кимоно, полностью покрытый сеткой точек, – уже тогда предвосхитила фирменный приём, которым Кусама будет пользоваться всю оставшуюся жизнь.
Реалистичное изображение лука на фоне клетчатого узора. Оптическая иллюзия создаёт эффект трёхмерности, из-за чего кажется, будто работа движется. Эта картина 1948 года – одна из самых ранних работ Яёи Кусамы.
От Мацумото до Нью-Йорка: как тыква впервые попала на холст
Тыква как самостоятельный сюжет появилась в творчестве художницы ещё в 1946 году: она показала такую работу, выполненную в традиционной японской технике нихонга, на выставке в родном Мацумото. Затем тема надолго исчезла — художница уехала учиться живописи в Киото, а после перебралась в Нью-Йорк, где быстро вписалась в круг главных фигур американского искусства середины века, включая Класа Ольденбурга и Энди Уорхола.
Именно в Нью-Йорке в 1965 году родилась одна из самых личных её работ – инсталляция «Поле фаллосов» (Phalli’s Field), первая в серии «зеркальных комнат бесконечности». Кусама признавалась, что фаллические формы, заполнившие всё пространство, стали попыткой изжить страх перед сексуальностью, сформировавшийся ещё в детстве, когда мать заставляла её следить за неверным отцом. Тот же принцип – превратить пугающий образ в навязчивый декоративный мотив и тем самым обезвредить его – она позже применила и к тыкве.
Вид инсталляции первой «Зеркальной комнаты бесконечности» Яёи Кусамы — «Поле фаллосов», 1965, сшитая набивная хлопковая ткань, доски и зеркала, экспозиция Floor Show, галерея Castellane, Нью-Йорк, 1965, фото: Эйко Хосоэ
Венеция, 1993: тыква становится визитной карточкой
К тыкве как к постоянному мотиву ЯёиКусама вернулась только в 1970-е, а по-настоящему заявила о ней миру в 1991 году, создав инсталляцию «Зеркальная комната. Тыква» для выставок в галерее Fuji Television и музее Hara в Токио. Переломным моментом стал 1993 год: ту же зеркальную комнату с жёлтой тыквой в горошек показали в японском павильоне на Венецианской биеннале – это было и первое масштабное возвращение художницы на международную сцену после долгих лет полузатворничества, связанного с проблемами психического здоровья. Гостям биеннале художница лично раздавала маленькие тыквы на память.
Год спустя, в 1994-м, появилась, пожалуй, ее самая растиражированная работа – огромная жёлтая тыква в чёрный горошек на пирсе острова Наосима в архипелаге Сето. Правда, тот самый, оригинальный объект до наших дней не дожил: в августе 2021 года его смыло в море тайфуном и разбило на части, а год спустя команда художницы воссоздала скульптуру заново – внешне точную копию, но с более прочным корпусом. Именно эта тыква и сегодня стоит на краю пирса как часть арт-комплекса Benesse Art Site – один из самых фотографируемых объектов современного искусства в Японии, будто вырастающий прямо из воды.
Зеркальная комната Яёи Кусамы с тыквой в оранжево-чёрный горошек, впервые показанная в японском павильоне на 45-й Венецианской биеннале в 1993 году; вид инсталляции в Louisiana Museum of Modern Art
Почему именно тыква — а не яблоко или тарелка
Сама Кусама не раз объясняла свою привязанность к тыквам предельно просто: ей нравится их форма – округлая, немного нелепая и при этом почти человеческая, – а также приятная на ощупь поверхность. В её системе образов кабоча (так тыкву называют в Японии) стала символом устойчивости, тепла и скромного достоинства — качеств, которых так не хватало в её тревожном детстве. Не случайно тыквы у Кусамы почти никогда не выглядят зловеще, даже несмотря на то, что появились они из того же источника, что и куда более мрачные фаллические поля, – из попытки художницы примириться с собственными страхами и галлюцинациями через бесконечное повторение образа.
Эта логика особенно ощутима в поздней иммерсивной работе «Вся вечная любовь, которую я испытываю к тыквам» (2016): зритель попадает в затемнённую зеркальную комнату, где десятки светящихся жёлтых тыкв в горошек множатся до бесконечности, создавая ощущение не тревоги, а скорее убаюкивающего тепла и защищённости.
Тыква как арт-бренд: от биеннале до сумок
С конца 1990-х и особенно в 2000-е ее тыквы вышли за пределы галерейных залов. Скульптуры из нержавеющей стали, бронзы и мозаики с характерными прорезями-«окнами», сквозь которые внутрь пробивается свет, – установили на вокзале Мацудай в Токамати, у вокзала Лилль-Европа во Франции, в парке Беверли-Гарденс в Беверли-Хиллз и десятках других публичных пространств по всему миру.
Яёи Кусама — «Тыква», нержавеющая сталь и красная уретановая краска, вид инсталляции на выставке Yayoi Kusama: Give Me Love, David Zwirner, Нью-Йорк, 2015
Параллельно образ стремительно коммерциализировался: тыквы Кусамы перекочевали на футболки, подушки, клатчи и монетницы, а в 2017 году, на волне ретроспектив в Смитсоновском институте, Национальной галерее Сингапура и нью-йоркской галерее David Zwirner, в Токио открылся собственный музей художницы. К этому моменту Яёи Кусама уже дважды – в 2014 и 2016 годах – становилась самой дорогой на тот момент ныне живущей художницей на мировых аукционах, во многом благодаря именно тыквенной серии. После её смерти в августе 2026 года интерес коллекционеров и аукционных домов к тыквенным работам, по прогнозам экспертов рынка, вряд ли ослабнет, как это обычно бывает с наследием крупных художников.
Успех Кусамы стоит рассматривать и в более широком контексте: рынок современного искусства долгое время был устроен так, что работы живущих художниц оценивались заметно ниже, чем работы их коллег-мужчин. Она – один из немногих примеров, где эта диспропорция была преодолена настолько убедительно, что при жизни её работы регулярно занимали верхние строчки аукционных рейтингов наравне с самыми дорогими художниками-мужчинами. Работы художницы хранятся в собраниях Музея современного искусства округа Лос-Анджелес, токийского Национального музея современного искусства и нью-йоркского MoMA.
Яёи Кусама — «Тыква», 1994, Benesse Art Site, Наосима, Япония, фото: CC BY-NC-ND 2.0gsz
Holy Fool By Rosalind Adler and Lea Sellers, Directed by Kate Fahy
С 27 августа по 10 октября в лондонском Park Theatre состоится мировая премьера Holy Fool— новой пьесы о Дмитрии Шостаковиче, его жизни при сталинском режиме и сложном выборе между художественной честностью и необходимостью выжить. Постановку режиссирует Кейт Фахи.
В нашем интервью мы поговорили с авторами Розалинд Адлер и Леа Селлерс о создании спектакля, личности композитора, роли музыки в пьесе и цене компромиссов, на которые человеку приходится идти, чтобы сохранить себя и своё искусство.
Новая пьеса Holy Fool рассказывает историю Дмитрия Шостаковича в один из самых опасных периодов его жизни. Что стало отправной точкой для этой пьесы — сам человек, его музыка или более широкая история художников, живущих под политическим давлением?
Отправной точкой для пьесы действительно стал сам Шостакович как человек, но вскоре мы увидели, насколько эта история актуальна и сегодня. Зная его основные симфонии, мы были заинтригованы тем, как Шостаковичу приходилось балансировать между необходимой ему как композитору внутренней честностью и непредсказуемыми требованиями Сталина. Мы не могли не заметить параллелей с современными художниками и интеллектуалами, живущими в путинской России.
Нас поразило, что Шостакович относился к своему репрессивному окружению с едким чувством юмора и в то же время, казалось, нуждался в страдании для того, чтобы сочинять. Именно этого человека мы и хотели исследовать в пьесе. Мы задали себе вопрос: как осмыслить тот факт, что столь возвышенное искусство было создано в условиях такого давления? Поэтому отправной точкой стала политика, а затем мы погрузились глубже в его великолепную музыку.
Параллельно с исследованием мы открывали для себя его музыку и всё больше замечали её сложность, зашифрованные послания и глубину.
Для зрителей, которые знают Шостаковича только как знаменитого композитора, что самое важное вы хотели бы открыть им через эту пьесу?
Мы хотим, чтобы зрители увидели человека, стоящего за музыкой: несовершенного, страстного, внутренне противоречивого, а также увидели его отношения с собственной музыкой в условиях репрессивного сталинского режима. Это сложный и удивительный человек, живущий под невероятным давлением.
Он сам осознавал, насколько всё больше зависел от ограничений, которые навязывал ему режим, и, внешне демонстрируя покорность, сумел скрывать в своей музыке зашифрованные послания и темы, обращённые к русскому народу, а не к советскому режиму. В его музыке, в частности, звучат еврейские мелодии — как знак солидарности с угнетаемым меньшинством.
Действительно ли его музыка, как иногда, кажется, считал сам Шостакович, рождалась именно из этого давления — подобно тому, как алмаз образуется в результате сжатия углерода? Но, возможно, это не так — или верно лишь отчасти и лишь в определённые периоды. Мы хотим, чтобы зрители задумались над этим вопросом. Он, безусловно, интересовал и самого Шостаковича.
Мы хотим показать человека доброго, стремящегося никого не обидеть, но одновременно твёрдого и решительного в стремлении защитить свой дар и возможность выражать его.
Пьеса рассказывает о человеке, которому приходилось балансировать между личными убеждениями, художественным выражением и необходимостью выжить. Как вы работали над персонажем, который сталкивается с такими невозможными выборами?
Мы провели масштабное исследование его жизни, его семьи и тех бурных вод, через которые ему приходилось пробираться, чтобы создавать музыку, которую он считал необходимым писать.
Он жил при жестоком режиме, стремившемся контролировать любое художественное высказывание и наказывать несогласие, и нам хотелось показать, насколько трудно ему было оставаться верным самому себе.
Мы также хотели исследовать знакомый вопрос: трус ли он? Герой ли он? Или и то и другое одновременно?
В пьесе мы используем окружающих его персонажей, чтобы исследовать разные стороны его характера и поведения. Например, его жена Нина постоянно заставляет его отвечать за свои решения. Есть у нас и вымышленный персонаж Катя, которая также пытается подтолкнуть его к тому идеалистическому человеку, каким, по её убеждению, он на самом деле является.
Он человек, а значит, в разные моменты он бывает и тем и другим. Мы увидели в нём остроумие и обезоруживающее обаяние, и именно это открытие принесло в нашу пьесу так много юмора — к нашему огромному удовольствию.
Название Holy Fool сразу вызывает интерес и вопросы. Что оно раскрывает о вашем взгляде на Шостаковича и историю, которую вы хотели рассказать?
Шостакович однажды назвал себя шехерезадой Сталина, полагая, что пока ему удаётся создавать музыку, которая завораживает диктатора, он может продержаться ещё один день. В этом смысле он иногда видел себя «юродивым» при дворе.
Однако в русской традиции юродивый — это гораздо больше, чем просто чудак или невинный человек. Это тот, кто внешне может казаться слабым, абсурдным или покорным, но за кажущейся глупостью которого скрываются глубокая нравственная смелость и способность произносить правду, которую другие не могут себе позволить.
Юродивый выживает, оставаясь на обочине, разоблачая лицемерие, но при этом внешне не представляя угрозы.
Этот парадокс показался нам идеальным способом приблизиться к образу Шостаковича. История часто представляла его либо как верного советского композитора, либо как тайного диссидента. Нас больше интересовало напряжение между этими крайностями: человек, вынужденный носить одно лицо, в то время как внутри живёт другой жизнью.
Его компромиссы были реальны, но реальной была и его необыкновенная смелость. Подобно юродивому, он выживал, создавая впечатление покорности, и одновременно находил способы сохранить через своё искусство правду, человечность и сопротивление.
Название намеренно построено на противоречии, потому что Шостакович мог ошибаться, был социально неловким, прославился своей неуклюжестью и временами проявлял нерешительность. Но одновременно он был чрезвычайно смелым, настойчивым и преданным — а его музыка была возвышенной.
Превращение реальной исторической жизни в театральную пьесу всегда требует выбора: что включить, а что оставить за пределами истории. Как вы решали, какие моменты жизни Шостаковича должны были войти в Holy Fool?
Мы выбрали несколько ключевых драматических моментов из жизни Шостаковича, придумали некоторые частные разговоры, а также создали вымышленных персонажей и ситуации, чтобы поставить его перед испытаниями и тем самым раскрыть больше о нём самом.
Музыка является важнейшей частью личности Шостаковича. Как вы смогли передать значение его музыки в пьесе, создавая именно театральный опыт, а не просто биографический рассказ?
В пьесе музыка — не просто фон или сопровождение. Она выполняет драматургическую функцию и отмечает психологические изменения, а не просто следует хронологии исторических событий. Она также передаёт эмоции, которые невозможно выразить словами: огромную радость и всепоглощающую боль.
Музыка выражает то, что Митя не может безопасно сказать словами. В некоторых сценах нашей пьесы музыка становится полноценным партнёром по сцене: она прерывает диалог или буквально захлёстывает его, а иногда иронически комментирует происходящее — особенно после публикации в Правде обвинений в адрес его «формалистской» музыки и во время блокады Ленинграда.
Нас также завораживало сочетание радости и скорби в еврейской музыке — скрытая под поверхностью боль, тот самый эмоциональный «подводный поток», который чувствовал и Митя. Его противостояние антисемитизму особенно ясно проявляется в вокальном цикле «Еврейская народная поэзия».
Розалинд Адлер имеет опыт в актёрской работе, театре и художественном письме, в то время как Леа Селлерс обладает большим опытом в журналистике, новостном производстве для BBC и Channel 4, а также создании историй на основе реальных событий. Как эти два разных профессиональных взгляда повлияли на ваш подход к написанию Holy Fool и переносу истории Шостаковича на сцену?
До этого мы уже работали вместе, и наш метод заключался в том, чтобы обсуждать, что должно происходить в каждой сцене. Затем одна из нас писала первый вариант сцены, после чего мы вместе его читали и обсуждали.
После этого обсуждения вторая редактировала сцену и возвращала её для дальнейшего обсуждения. Мы несколько раз передавали каждую сцену друг другу, по очереди выступая то в роли автора первоначального текста, то редактора, пока в итоге не приходили к варианту, который устраивал нас обеих.
Во время исследования и написания Holy Fool было ли что-то в личности Шостаковича или в мире, в котором он жил, что действительно вас удивило?
Нас многое удивило в его противоречивом характере, сложной личной жизни и отношениях с окружающими, а также, очень часто, в его невероятной смелости перед лицом постоянного страха, в котором он жил, пытаясь выжить самому и сохранить в безопасности свою семью.
Особенно нас заинтересовали его отношения с первой женой Ниной, на которой он, как известно, женился дважды. Их брак был необычным: оба позволяли себе другие отношения, но при этом их связь оставалась очень крепкой. После её смерти он был совершенно разбит.
Нам хотелось исследовать именно это сильное партнёрство.
После просмотра Holy Fool какой один вопрос об искусстве, выживании или человеческом выборе вы хотели бы оставить зрителям для размышления?
Мы надеемся, что зрители выйдут из театра с вопросом: cколько раз тебе нужно предать себя, прежде чем ты перестанешь быть собой?
Жизнь Шостаковича напоминает нам о том, что выбор, который люди делают в условиях тирании, редко бывает простым. Holy Fool не стремится судить его с безопасной позиции, которую даёт знание последующих событий. Нас интересует, чего стоит сохранить свою человечность — и своё искусство — когда любой выбор имеет цену.
Допустимо ли художнику, создающему выдающиеся, непревзойдённые произведения, быть несовершенным?
Лондон завершает лето 2026 новыми театральными премьерами, классическими концертами и современным балетом. В подборке — спектакли и музыкальные события, которые стоит увидеть в конце сезона (и не только).
Одно из самых впечатляющих музыкальных событий конца лета состоится в стенах собора Святого Павла. Ukrainian Freedom Orchestra представит «Реквием» Джузеппе Верди — одно из величайших произведений музыкальной истории, посвящённое теме памяти и человеческой трагедии.
В программу также войдёт британская премьера «Gloria» украинского композитора Богданы Фроляк.
Украинский оркестр свободы был создан в 2022 году канадско-украинским дирижёром Кери-Линн Уилсон как ответ на полномасштабное вторжение и стал свидетельством силы культуры, которая продолжает звучать даже в самые сложные периоды истории.
Музыка могла сделать его великим. Она же могла стать причиной его гибели. Новая постановка Holy Fool «Юродивый» рассказывает историю Дмитрия Шостаковича — одного из самых значительных композиторов XX века, который оказался перед сложнейшим выбором во время сталинского режима.
Внешне демонстрируя лояльность власти, композитор сохранял внутреннее сопротивление через музыку. Его произведения становились своеобразным кодом — способом говорить о правде там, где открытый голос был невозможен.
Пьеса Розалинд Адлер и Лиа Селлерс исследует тему художника перед лицом давления, абсурда тирании и силы человеческого духа.
Последняя пьеса Антона Чехова вновь звучит как история мира, который находится на пороге перемен.
Раневская возвращается из Парижа в родовое имение и обнаруживает, что дом оказался под угрозой из-за долгов, а любимый вишнёвый сад может быть продан.
Лопахин, сын крепостного, предлагает практическое решение — отказаться от прошлого ради будущего. Но вместе с садом герои рискуют потерять память, привычный уклад и целую эпоху.
Новую версию пьесы создала Лаура Уэйд. Постановку режиссирует Тамара Харви.
В главных ролях — Кеннет Брана в роли Лопахина, Хелен Хант в роли Раневской и Билл Пуллман в роли Гаева.
Можно ли измерить цену счастья, красоты и любви? Новая пьеса обладателя премии Olivier Джеймса Грэма посвящена Джону Мейнарду Кейнсу — экономисту, мыслителю и участнику художественного круга Блумсбери.
Спектакль рассказывает историю человека, который одновременно находился в центре политической власти и среди художников, писателей и интеллектуалов, стремившихся создать другой образ жизни.
Кейнс оказывается между государственными кабинетами Уайтхолла и свободой творческого сообщества, где его окружают Вирджиния Вулф, Лидия Лопокова и Дункан Грант.
Главный вопрос постановки остаётся универсальным: что такое хорошая жизнь?
В главных ролях — Рори Киннир и Наталья Осипова. Режиссёр — Николас Хайтнер.
Современный балет Rhythm Riot объединяет три произведения, три разных художественных языка и один общий импульс — энергию движения.
В программе — «Симфония в трёх движениях» Джорджа Баланчина под музыку Игоря Стравинского, мировая премьера «Auguries of Innocence» хореографа Джэ Ман Джу и новая работа «Bow Out» Микаэлы Тейлор.
Постановки исследуют связь человека с природой, свободу выражения и силу движения. Музыка прозвучит в живом исполнении Филармонического оркестра Английского национального балета.
Один из самых тонких камерных вечеров сезона представят Изабель Фауст и Александр Мельников — дуэт, который сотрудничает уже два десятилетия.
Музыканты обратятся к произведениям Роберта Шумана и Иоганнеса Брамса, исследуя всю глубину романтической музыки — от драматизма и внутреннего напряжения до нежности и света.
В программе прозвучат сонаты для скрипки Шумана, «Фантастические пьесы» и первая скрипичная соната Брамса.
Берлинский филармонический оркестр и главный дирижёр Кирилл Петренко представят программу о скрытых смыслах, личных конфликтах и музыкальных тайнах.
В центре вечера — «Вариации на загадочную тему» Эдварда Элгара и Четвёртая симфония Петра Чайковского.
Элгар создаёт музыкальные портреты своих друзей, оставляя слушателям загадку скрытой темы произведения. Чайковский обращается к теме судьбы и внутренней борьбы — от драматического начала к финалу, наполненному освобождением и торжеством.
Если вы уже планируете лето 2027, то обратите внимание на новую интерпретацию пьесы Антона Чехова от режиссёра Саймона Стоуна, котораяпереносит классическую историю в современный контекст.
Николай забыл, как быть счастливым. Или, возможно, никогда этого не умел. У него есть карьера, семья и внешне благополучная жизнь, но внутри растёт ощущение пустоты. Герой пытается понять, почему привычный мир перестал приносить смысл и можно ли вернуть утраченное чувство жизни.
Главную роль исполняет Крис Пайн — это его ожидаемый дебют на лондонской театральной сцене.
Есть имена, которые настолько прочно ассоциируются с величием, что за ними перестаёшь видеть живого человека. Пётр Ильич Чайковский — из таких: «Лебединое озеро», «Щелкунчик», консерватория его имени, портрет на денежных купюрах. А за этим фасадом — человек, который до конца жизни считал себя ремесленником, а не гением, собирал гербарии и вёл самую странную любовную переписку в истории русской музыки — с женщиной, которую поклялся никогда не встречать.
«Я всего лишь искусный ремесленник»
Кажется нелогичным, но один из самых исполняемых композиторов мира почти всю жизнь боролся с ощущением собственной несостоятельности. В письмах друзьям он не стеснялся называть свою музыку слишком сентиментальной, а некоторые симфонии — пустоватыми. В 1878 году в письме своей многолетней покровительнице Надежде фон Мекк он признавался: он боится, что у него нет настоящего дара, а есть лишь ремесло, которым он владеет достаточно ловко, чтобы обманывать публику.
Читать это сегодня, зная, чем закончилась его история, немного странно — как будто человек внутри собственной легенды не подозревал, что становится легендой.
Тринадцать лет писем и ни одной встречи
Самая странная — и самая трогательная — история в жизни Чайковского связана с Надеждой фон Мекк, богатой вдовой, ставшей его меценаткой. Она обеспечивала композитору финансовую свободу на протяжении 13 лет, но при одном условии: они никогда не должны встречаться лично. Не потому, что не хотела его знать — скорее, наоборот: ей важно было сохранить эту связь именно такой, какой она сложилась, — интеллектуальной и не отягощённой светскими условностями личного знакомства.
За эти годы они обменялись примерно 1200 письмами. В них — не сухая деловая переписка, а разговор двух людей, которые, кажется, знали друг друга лучше, чем большинство супругов знают своих партнёров: об искусстве, сомнениях, одиночестве, творческих кризисах. При этом, по легенде, однажды они случайно оказались в одной ложе театра — и оба сделали вид, что не заметили друг друга.
Муравьи, пчёлы и гербарии
Чайковский был не только про музыку. Всю жизнь он собирал гербарии — часть коллекции сохранилась в его личной библиотеке до сих пор. Там же можно найти книги по естественным наукам, среди которых — труд английского натуралиста Джона Лаббока о жизни муравьёв, пчёл и ос и общественном устройстве этих насекомых.
Странное соседство партитур и энтомологических трактатов на одной полке — лишнее напоминание о том, что композитора куда больше интересовал мир вокруг, чем принято думать, когда представляешь себе замкнутого гения за роялем.
Опера, которую он так и не написал с Чеховым
Ещё один малоизвестный сюжет: Композитор высоко ценил прозу Антона Чехова и всерьёз рассматривал возможность совместной работы над оперой. Они встречались лично, обсуждали идею постановки по мотивам лермонтовской «Бэлы» — истории из «Героя нашего времени». Но замысел так и остался замыслом: до реализации дело не дошло.
Остаётся только гадать, какой была бы опера, где музыку писал автор «Пиковой дамы», а либретто — человек, придумавший чеховских героев с их невысказанной тоской. Возможно, именно такое сочетание было бы слишком хрупким, чтобы состояться.
