Каннский кинофестиваль в этом году прошёл тише обычного: громких голливудских премьер почти не было, многие мэтры представили скорее средние работы, а кое‑что и вовсе вызвало недоумение. Но среди почти всей конкурсной программы — оказались настоящие открытия.
Перед вами пятёрка лучших, которые точно стоит ждать в прокате.
Фьорд (Fjord), режиссёр Кристиана Мунджиу
Фьорд (Fjord), режиссёр Кристиана Мунджиу, Cannes Film Festival
Настоящий удар в сердце — новый триллер от обладателя «Золотой пальмовой ветви» Кристиана Мунджиу. Румын Михаил Гиоргию (Себастиан Стэн в неожиданном амплуа) с норвежской женой Лисбет(Ренате Рейнсве) и пятью детьми переезжают в идиллический фьорд. Но рай стремительно оборачивается кошмаром: местное сообщество с подозрением относится к их набожности, а после того, как у дочери Элии появляются синяки, по законам Норвегии всех детей изымают из семьи.
Режиссер мастерски избегает привычной схемы «жертвы и злодеи», показывая сложность ситуации и без эмоций разбирая обе стороны. Это сложное и многослойное кино о миграции, воспитании и столкновении разных культурных мировоззрений. Возможно, самое долгоиграющее впечатление фестиваля.
Минотавр (Minotaur), режиссёр Андрей Звягинцев
Минотавр (Minotaur), режиссёр Андрей Звягинцев, Cannes Film Festival
Андрей Звягинцев вернулся — и выдал точнейший, держущий в напряжении портрет «усталого» поколения. 2022 год, провинциальный глава корпорации Глеб (Дмитрий Мазуров) вынужден составить список сотрудников, которых отправят на войну. Одновременно рушится брак: жена (Ирис Лебедева) изменяет, Глеб начинает её преследовать. Посреди нарастающей напряжённости происходит вспышка насилия — после чего вся суть этого героя раскрывается окончательно.
Этот фильм про жёсткое авторское высказывание о лицемерии и внутренней гнили «новых элит», которые за столом обсуждают судьбы тех, кто сражается за них. Финал фильма буквально убивает наповал.
Тусовщик (Club Kid), режиссёр Джордан Фёрстман
Тусовщик (Club Kid), режиссёр Джордан Фёрстман, Adam Newport-Berra
Редкий для Канн сентиментальная и громкая победа режиссёрского дебюта Джордана Фёрстмана(он же — главный актер и сценарист). Фильм о жизни Питера,«блудного сына» нью-йоркской клубной сцены, который увяз в вечеринках и навязчивых привычках слишком бурной жизни. Всё меняет появление десятилетнего сына Арло (Реджжи Абсолом), о существовании которого Питер не подозревал. Абсурдные и очень смешные столкновения двух героев пронзают эту искреннюю и душевную картину. Финал — греет сердце!
Полный Фил (Full Phil), режиссёр и сценарист Кантен Дюпьё
Полный Фил (Full Phil), режиссёр и сценарист Кантен Дюпьё, Cannes Film Festival
Что получится, если смешать «Эмили в Париже» и «Белый лотос», да ещё пригласить Кристен Стюарт и Вуди Харрельсона? Получится безумная комедия Кантена Дюпьё!
За 78 минут Кристен Стюарт успевает сыграть вечно недовольную дочь американского папаши (Харрельсон), попробовать всю еду Парижа — и помочь отцу побороть… растущий живот. Сюжет пестрит абсурдными поворотами: город сотрясают бунты, за ужином никто не уходит голодным, а среди героев появляется даже морское чудище (правда, не спрашивайте). Фильм — чистый восторг, если вы готовы к полному отрыву!
Парень из Конго (Congo Boy), режиссёр Рафики Фариала
Искренний фильм о взрослении, снятый в ритме афробита. История подростка Робера (Брэдли Фиомона, найденный буквально на улице) в центрах конфликта на границе Центральноафриканской Республики и Конго. Герой мечтает вернуть родителей из тюрьмы, заботится о братьях-сёстрах, а по ночам поёт на сцене и мечтает о славе.
Режиссёр Рафики Фариала — всего 28 лет, но дебют у него блистательный. Иногда — чуть избыточно объясняет происходящее, но в целом точно уловил сочетание беды и радости жизни. Вы выйдете из зала с желанием танцевать.
С 5 по 7 мая в Cicek Gallery в Лондоне прошла персональная выставка художницы Евгении Стрыгиной here (not) there. В нашем интервью мы поговорили с ней о том, как эмиграция, память и чувство принадлежности стали центральными темами её работ, и почему выставка получилась такой личной и универсальной одновременно.
Название вашей выставки here (not) there сразу задаёт состояние «между»: между странами, памятью, прошлым и настоящим. Когда вы поняли, что именно это ощущение стало не просто личным опытом иммиграции, а центральной темой вашей художественной практики?
Я не уверена, что было одно конкретное осознание. Скорее постепенное понимание, что я возвращаюсь к одному и тому же вопросу снова и снова. Ещё до переезда я работала с тем, что философ Марк Оже называет не-местами — пространствами, которые существуют, но не принадлежат никому. Аэропорты, транзитные зоны, огромные спальные районы на окраинах городов, где люди ночуют, но не живут. Меня притягивало именно это — места без памяти, без идентичности, без следов тех, кто через них прошёл. После переезда я поняла, что сама оказалась в похожем состоянии транзита — формально принятой, но не включённой.
Я долго думала, что иммиграция — это переход: от турбулентности к чему-то устойчивому. Но кажется, само состояние промежуточности и есть новая реальность. Ты больше не принадлежишь полностью ни одному месту.
Название here (not) there пришло само — это буквально то, что я чувствую. Там меня уже нет. Здесь я ещё не своя. Оно про невозможность полностью совпасть с пространством — даже находясь физически «здесь», часть тебя всё ещё «там». И наоборот: возвращаясь, понимаешь, что и прежнее место постепенно становится чужим. Между этими двумя состояниями и живёт большая часть моей практики.
В ранних сериях вы много работаете с пейзажами и городскими пространствами, где почти нет человека: внимание сосредоточено на структуре, свете и атмосфере. Что вас изначально привлекало в этих «пустых» пространствах, и почему позже в центре кадра появился человек?
Думаю, меня всегда интересовало не само место, а отношения между местом и человеком. Сначала я исследовала тему через пустые пространства — часто они говорят громче, чем заполненные. Видна структура и ключевые элементы. Позже, когда моя собственная жизнь изменилась, возникла потребность говорить о внутреннем опыте, работать напрямую с человеческой уязвимостью, с тем, как люди пытаются заново отстроить ощущение дома и идентичности внутри чужой среды. Это был естественный переход — от структуры к тому, кто внутри неё существует.
Фото: Сергей Новиков
Центральный проект выставки «Home From Home», над которым вы работали несколько лет. Через портреты, текст и архивные материалы вы исследуете опыт иммиграции и попытку заново собрать ощущение дома. Почему для вас было важно рассказывать эту историю именно через фрагменты, а не через цельный, завершённый нарратив?
Изначально я думала, что этот проект станет центральным — он переходный, как мост между тем, что я делала раньше, и тем, что делаю сейчас. Но в пространство выставки он встроился органично, став частью целого и не забирая все внимание на себя.
Фрагментарность здесь — не художественный приём, а честность. Опыт иммиграции редко ощущается как линейная история с понятным началом и концом. Скорее это обрывки — воспоминания, случайные разговоры, визуальные образы, привычки, вещи, которые несёшь с собой из одной жизни в другую.
Фото: Сергей Новиков
Мы не помним жизнь как цельный фильм. Мы помним отдельные сцены, запахи, интонации, комнаты, лица. И часто именно между этими фрагментами возникает пространство, где зритель может соотнести увиденное с собственным опытом.
В одной из работ выставки вы фотографируете строительную площадку, скрытую тканью с напечатанным изображением леса, а затем повторно перепечатываете фотографию на ткани, создавая своего рода рекурсивную цепочку копий, где репрезентация постепенно вытесняет реальность. Можно ли сказать, что это метафора иммиграции, когда дом со временем остаётся не местом, а внутренней конструкцией памяти?
Да, именно так. Но я бы добавила ещё один слой — о том, как работает память вообще. Ты помнишь не то, что было, а своё представление о том, как было. Конкретная точка на карте превращается в набор образов и эмоциональных проекций — и чем дальше, тем больше эта версия расходится с реальностью. Инсталляция буквально это показывает: в какой-то момент оригинала уже не существует, есть только слои представлений о нём. Копия копии.
Фото: Сергей Новиков
В ваших работах фотография часто перестаёт быть документом и становится пространством сомнения: зритель не до конца понимает, где заканчивается реальность и начинается личное восприятие. В какой момент для вас фотография перестала быть фиксацией места и стала способом говорить о памяти и принадлежности?
Честно говоря, для меня фотография никогда не была фиксацией места — скорее фиксацией моего представления о нём. Поначалу это рождало споры — зрители говорили, что мои работы выглядят как иллюстрации или чересчур отредактированные изображения. Я злилась и пыталась доказать обратное — убеждала, что это настоящая фотография. Потом поняла, что куда интереснее задать вопрос самому зрителю: так что же это, по-вашему, реальность или цифровая манипуляция?
Меня всё больше стал интересовать разрыв между тем, что изображено, и тем, что человек видит, глядя на это. И тогда мой собственный фокус сместился — от места к тому, что место в нас оставляет. От документа к памяти и ощущению принадлежности.
Вы говорите о странном опыте возвращения в город, который визуально остаётся знакомым, но эмоционально уже не ощущается домом. Можете рассказать про свой личный опыт, с каким городом вы испытываете такие чувства? И что для вас сегодня сильнее формирует чувство дома: география, язык, люди или повседневные ритуалы?
Я возвращалась в Москву несколько раз после переезда. Всё было на месте — код от двери помню до сих пор и набираю на автомате, лица в магазине те же, улицы ведут привычными маршрутами. И все же пространство уже не ощущалось моим.
В Переславль-Залесский — город, где я родилась и выросла — возвращаюсь иначе. Это связь другого уровня: детство, озеро, тишина, какая-то очень ранняя память. Но и там с каждым разом что-то меняется — не место, а я. Лондон также не ощущался своим. Встроенности не было и во многом нет до сих пор. Я думаю, что и сейчас нахожусь в состоянии лимбо — между тем что было и тем, что ещё не сложилось. Пока не знаю, что для меня дом. Будь у меня ответ, выставка не случилась бы. Она скорее ставит вопрос, чем предлагает готовые решения.
Фото: Сергей Новиков
Выставка проходит в Лондоне – городе, где тема перемещения, смешения культур и поиска идентичности особенно ощутима. Почему для вас было важно впервые показать here (not) there именно здесь? Меняется ли восприятие проекта в этом контексте?
Лондон — это город, где опыт переезда, поиска себя в новом месте, ощущение что ты свой и одновременно чужой — живёт в воздухе. Здесь почти каждый человек либо сам откуда-то приехал, либо вырос рядом с теми, кто приехал. На выставку приходили люди из разных стран — говорили, что узнавали себя в моих работах. Персональное стало общим.
Лондон дал проекту правильный импульс — здесь его поняли не как историю про конкретное место или конкретную ситуацию, а как универсальный опыт.
Фото: Сергей Новиков
Ваши работы балансируют между документальной фотографией и художественной фикцией. Насколько для вас важна граница между свидетельством и художественным высказыванием — или в современной фотографии она уже перестала быть принципиальной?
Я думаю, эта граница всегда была условной. Любой документ — это чья-то точка зрения. Любое художественное высказывание опирается на реальный опыт. Даже документальное изображение уже содержит в себе выбор — куда смотреть, что исключить, в какой момент нажать кнопку.
Мне кажется, современная фотография давно вышла за пределы идеи «объективного свидетельства». Для меня важнее другой вопрос: честна ли я? Не точна, а именно честна. Мои работы не претендуют на объективность. Они говорят — вот как это ощущалось. Вот что я увидела. Вот во что я верила в тот момент. И если зритель узнаёт в этом «своё» — значит, между нами произошло что-то важное. Это для меня дороже любой документальной точности.
Стамбул глазами фотографа Ивана Тамазина – это город не чек-листа, а состояний, света и случайных маршрутов. Мы поговорили о местах, которые невозможно «сфотографировать правильно», и о том, где в этом городе он чувствует себя по-настоящему свободно.
Когда вы впервые увидели Стамбул, каким было первое впечатление?
Важно сказать, что то, как я представлял этот город, совсем не совпало с тем, каким я его увидел. Мне говорили, что в Стамбуле все тебя рассматривают, смотрят как на чужака, что он очень восточный. У меня же сложилось абсолютно противоположное ощущение. Город поразил меня тем, как в нём соединяются Восток и Европа, и для меня это было очень необычно. До этого я путешествовал только по Европе, и там, при всей разности городов, всё равно чувствуется общая логика, связь. А здесь — что-то совершенно особенное, то, чего я раньше не видел, соединение разных миров.
Фото: Иван Тамазин
Какие самые частые ошибки совершают туристы в Стамбуле, на ваш взгляд?
Мне кажется, самая большая ошибка – исследовать город по чек-листу. И это работает не только здесь, а вообще в любом месте. У большинства есть базовая программа: Айя-София, Галатский мост, Гранд-базар и прогулка по Босфору с громкой музыкой. И я не говорю, что это плохо, наоборот, эти места важны. Но я бы заложил на них один день. А дальше строил бы поездку вокруг того, что интересно именно вам, а не по одинаковым путеводителям. Антикварные лавки, галереи, кофейни, местная еда, Принцевы острова, азиатская часть города – в Стамбуле с этим вообще нет проблем, выбор огромный.
Фото: Иван Тамазин
Где вы больше всего любите снимать в Стамбуле — и почему именно там?
Мои любимые районы для съёмки – это Бейоглу и Кадыкёй.
В Бейоглу сохранилось много европейской архитектуры – это район, который активно застраивался в XIX веке, когда здесь жили дипломаты, представители разных европейских стран. Отсюда эти фасады, двери, детали. Там очень много красивых текстур и уютные скрытые дворики, куда красиво падает свет.
В Кадыкёе совсем другое настроение. Там много неформальной, интересной молодёжи, и меня очень вдохновляет их стиль. Там же набережная Моды: вечером там удивительная атмосфера – свет, море, люди. Кто-то пьёт вино, другие читают книги, а кто-то учится ходить по канату, растянутому между деревьями, и всё это среди зелени и рядом с морем.
Фото: Иван Тамазин
Какое место в Стамбуле, по вашему опыту, камера не способна передать — и наоборот, какое кажется переоценённым?
Переоценёнными мне кажутся фотографии рядом с трамваем на Истикляль. Он милый, симпатичный, но в этих кадрах нет ничего живого, просто отработка туристической программы. А вот что невозможно передать – это цвет и состояние Босфора. И атмосферу Принцевых островов. Это ощущение воздуха, тишины, какого-то другого ритма – его очень сложно поймать камерой.
Есть ли место в городе, куда вы всё время собираетесь поехать, но пока так и не доехали?
Стамбул на самом деле огромный. Со стороны Чёрного моря есть пляж Akçakese Beach, там очень красивые скалы и песок. Но туда сложно добраться без машины, поэтому всё откладываю.
Ваш любимый район Стамбула – и чем он вас зацепил?
Я очень люблю Кадыкёй и набережную Моды. Я там долго жил, и мне там было по-настоящему хорошо. С одной стороны – море и парк, спокойные переулки. С другой – Босфор и паромы. А посередине, между ними, бурлит жизнь: кафе, бары, шумные улицы.
А ещё я почти не пользовался метро, просто переплывал на другую часть города. 20 минут в одну сторону, и так каждый день. И вот это ощущение дороги по воде, с видом на Босфор, – я чувствовал себя абсолютно счастливым.
Фото: Иван Тамазин
Район, который вы сознательно избегаете – и почему?
Тарлабаши. У него сложная репутация. Район долгое время был в запущенном состоянии, с высокой бедностью и уровнем преступности. Сейчас его частично пытаются реконструировать, но контраст там всё ещё очень сильный. Я не скажу, что туда нельзя заходить вообще, но это место, где нужно быть максимально внимательным, особенно если ты не знаешь города. Ещё и находится он рядом с центром.
Если бы у вас был один день в Стамбуле без камеры и без ограничений по бюджету – как бы он выглядел? Куда бы вы пошли и что бы делали?
Утро я бы начал на террасе с турецким завтраком в одном из центральных отелей с видом на город. Потом – шопинг у локальных турецких брендов, прогулка по любимым улицам. Днём обязательно пауза: я бы снял номер в Pera Palace Hotel. Это легендарное место, открытое в 1892 году для пассажиров «Восточного экспресса». Там останавливались писатели, дипломаты, и вообще у него очень сильная история. Плюс это место мне интересно из-за сериала «Полночь в отеле Пера Палас» – у него мистическая атмосфера, и было бы интересно почувствовать это вживую, оказаться в этих номерах. Дальше я бы арендовал лодку и просто плавал по Босфору с близкими людьми. На закате поднялся бы над городом на вертолёте (слышал, что есть такие экскурсии). А вечером, после ужина, отправился бы на ночную экскурсию в Дворец Топкапы, чтобы увидеть его без толп. И в целом думаю, что ночью это место выглядело бы ещё более магическим.
Какой для вас Стамбул, если описать его не как город, а как состояние или ощущение?
Он живой. Если в других городах жизнь часто спрятана внутри, то здесь она разворачивается прямо перед тобой. Круглый год террасы, дедушки играют в настольные игры, продавцы выходят из магазинов и общаются друг с другом на улице, коты, собаки — можно перечислять бесконечно.
Я чувствую здесь постоянный прилив энергии. Мне не хочется сидеть дома, меня всё время куда-то несёт, тянет: смотреть, наблюдать, открывать. Это город, который дал мне ощущение свободы и много радости.
Фото: Иван ТамазинФото: Иван ТамазинФото: Иван Тамазин
Искусство — это целый мир, насыщенный эмоциями, историей и культурой. Эти книги помогут вам глубже разобраться в нюансах и многообразии художественного самовыражения, а также осознать ошибки и достижения предыдущих поколений.
Загадки старых картин, Инна Немилова
В книге автор освещает тайны и загадочные аспекты произведений искусства из коллекции Эрмитажа, предоставляя читателям увлекательные истории о каждом объекте. Каждый раздел рассматривает историко-художественные методологии, позволяя понять, как искусствоведы изучают и интерпретируют произведения, открывая их скрытый смысл.
На пике века. Исповедь одержимой искусством, Пегги Гуггенхайм
В автобиографии Пегги Гуггенхайм, одной из самых известных фигур в современном искусстве, запечатлены её мысли, эмоции и переживания, связанные с миром искусства. Она делится опытом становления своей коллекции и вдохновения, рассказывая о своих встречах с выдающимися художниками. Книга также показывает, как её личная жизнь пересекалась с искусством.
Откровенные и личные воспоминания делают эту книгу интересной не только для ценителей искусства, но и для биографий, интересующихся сильными личностями, изменившими мир.
Автор анализирует комиксы как легитимный вид искусства, исследуя их структуру, язык и способы восприятия читателями. Книга иллюстрирована в формате комикса, что помогает визуализировать ключевые концепции и делать материал легким для восприятия. МакКлауд описывает, как комиксы могут эффективно комбинировать текст и изображение для передачи сложных идей.
Как продать за 12 миллионов долларов чучело акулы, Дональд Томпсон
В этой книге экономист и ценитель искусства Дональд Томпсон объясняет механизмы современного арт-рынка и рассказывает о специфике брэндинга и продвижения искусства. Он анализирует случаи сделок и обсуждает влияние личностей художников на оценку их работ.
Всемирная история искусства, Хью Хонор, Джон Флеминг
Это один из самых полных трудов по истории изобразительного искусства, охватывающий широкий спектр тем от живописи и скульптуры до архитектуры и декоративно-прикладного искусства. Книга анализирует искусство во взаимодействии с историей, культурой и обществом, что помогает лучше понять художественные движения и стили.
Братья Морозовы. Коллекционеры, которые не торгуются?, Наталия Семёнова
Эта книга рассказывает о судьбах братьев Морозовых, их роли в развитии русского искусства и запечатлевает их глазом обозревателя эпохи. Семенова подводит читателя к пониманию того, как коллекционирование может влиять на культурный ландшафт и историческую память. Множество историй подчеркнуты увлекательными анекдотами о том, какие решения принимали коллекционеры в течение своей карьеры.
Опыт или интерпретация: дилемма музеев современного искусства, Николас Серота
В этой книге Николас Серота делится своим опытом кураторства в Галерее Тейт (Лондон), исследуя сложные вопросы, с которыми сталкиваются современные музеи. Он обсуждает, как выставочные практики могут изменять восприятие искусства, и предлагает альтернативные подходы к организации выставок, которые способствуют диалогу между произведениями и зрителями. Книга включает в себя разбор разных интерпретаций искусства и способы, которыми кураторы могут создавать значимые экспозиции. Полезна для кураторов и искусствоведов, а также для всех, кто интересуется вопросами современного учета и преобразования художественных практик. Она подталкивает читателей к размышлению о том, как организация пространства выставки влияет на восприятие искусства.
Об искусстве, Юрий Лотман
Юрий Лотман предоставляет семиотический анализ искусства, исследуя, как знаки и символы воздействуют на восприятие произведения. Его глубокий анализ и теоретические обсуждения делают эту работу важной для понимания художественного языка. Каждый раздел охватывает различные аспекты и жанры искусства, от натюрморта до портрета, подчеркивая их значение в контексте времени. Эта книга предлагает новые взгляды на привычные произведения, становясь фундаментальным трудом в области искусствоведения и даря возможность увидеть искусство под другим углом.
Мифы — эмблемы — приметы. Морфология и история, Карло Гинзбург
В этом сборнике статей КарлоГинзбург проводит междисциплинарный анализ искусства, рассматривая, как визуальные образы связаны с культурными и историческими контекстами. Статьи исследуют важнейшие концепции в искусствоведении и показывают, как художники используют символику и мифологию в своих произведениях. Работа включает глубокое исследование о том, как искусство отражает и интерпретирует культурные идентичности, что делает её интересной для всех, кто увлекается искусством и культурными исследованиями.
Художницы, Флавия Фриджери
В этой книге автор представляет 57 женщин-художниц, работавших в разных областях визуального искусства. Она исследует их творчество и влияние на искусство, акцентируя внимание на том, как гендерные вопросы влияют на восприятие и оценку работ художниц. Книга предоставляет ценную информацию о недостаточно известных женщинах в искусстве и помогает расширить понимание их вклада в различные художественные движения.
Расширенная картина. Женщины, изменившие мир искусства, София Беннет
Эта работа содержит более детальное изучение жизни и творчества известных художниц, акцентируя внимание на их борьбе и достижениях. Беннет исследует, как социальные и исторические обстоятельства влияли на их карьерный путь, и приводит примеры важнейших произведений. Эмоциональный и вдохновляющий рассказ делает эту книгу привлекательной для тех, кто хочет узнать о сильных личностях в искусстве и их борьбе за признание.
Страдающее Средневековье, Сергей Зотов, Дильшат Харман, Михаил Майзульс
Книга рассматривает, как в христианском искусстве священное переплеталось с комичным и непристойным. Авторы исследуют изображения, которые выходят за рамки канонов, обнаруживая, как средневековые художники экспериментировали с сакральными сюжетами, и анализируют, как мы можем читать эти образы в современном контексте.
2026-й в Лондоне выстроен вокруг сильных музейных блокбастеров и институциональных проектов — в одном сезоне сходятся Ян ван Эйк, Франсиско де Сурбаран, Пьер-Огюст Ренуар и Фрида Кало с Трейси Эмин, а отдельный блок посвящён моде и дизайну — от Эльзы Скиапарелли до фигуры Пегги Гуггенхайм в лондонском контексте. Собрали выставки, которые стоит занести в календарь.
Ретроспектива Трейси Эмин охватывает четыре десятилетия её практики — от ключевых работ 1990-х до новых произведений. Через живопись, текстиль, неон и видео художница продолжает работать с темами тела, травмы и памяти, стирая границу между личным и публичным. Важный акцент — на последних живописных сериях как кульминации её визуального языка.
James McNeill Whistler, Tate Britain
21 мая – 27 сентября 2026
James McNeill Whistler, Symphony in White, No. 2: The Little White Girl (1864), Tate
Первая за 30 лет крупная европейская ретроспектива Уистлера переосмысляет его как фигуру, радикально изменившую представление о художнике. В экспозиции — от ранних работ до поздних автопортретов, включая редко показываемые произведения. Выставка фиксирует его роль в переходе от викторианской эстетики к модернизму.
Камерная, но концептуально точная выставка испанского мастера сосредоточена на его работе со светом и материальностью. Натюрморты и религиозные сцены показывают предельную концентрацию взгляда — от фактуры тканей до выражения лиц. Проект собирает работы из ведущих коллекций Европы и США, выстраивая целостную линию его практики.
Marilyn Monroe: A Portrait, National Portrait Gallery
К 100-летию Мэрилин Монро выставка исследует её образ как совместный проект художников, фотографов и самой актрисы. Включены работы Уорхола и ключевых фотографов XX века, а также личные архивы. Акцент сделан на механике формирования иконографии и роли Монро как соавтора собственного мифа.
Капур занимает всё пространство галереи масштабными инсталляциями, работающими с восприятием и телесным опытом. Зеркальные поверхности, Vantablack-объекты и «провалы» в пространстве создают эффект дестабилизации взгляда. Наряду с классическими работами показаны новые скульптуры и живопись, усиливающие физическое воздействие экспозиции.
Schiaparelli: Fashion Becomes Art, Victoria and Albert Museum
Первая в Великобритании масштабная выставка Эльзы Скиапарелли рассматривает моду как форму художественного высказывания. От сюрреалистических экспериментов 1920-х до современного этапа дома — проект фиксирует её влияние на визуальную культуру. Отдельный фокус — на диалоге с искусством и наследии в контексте сегодняшней индустрии.
Один из крупнейших проектов сезона исследует влияние панафриканизма на искусство XX–XXI веков. Более 300 работ — от живописи до архивных материалов — выстраивают сложную сеть культурных и политических связей. Выставка расширяется в междисциплинарную программу, включая кино, музыку и перформанс.
Сайт-специфик инсталляция Делси Морелос превращает пространство в чувственную среду из земли, глины и органических материалов. Работа апеллирует к телесному восприятию — через запах, текстуру и масштаб. Проект исследует связь человека с природой вне привычной музейной дистанции.
Frida: The Making of an Icon, Tate Modern
25 июня 2026 – 3 января 2027
Frida Kahlo (Mexican, 1907–1954), Untitled [Self-portrait with thorn necklace and hummingbird], 1940. Oil on canvas mounted to board. Nickolas Muray Collection of Mexican Art, 66.6. Harry Ransom Center.
Выставка рассматривает Фриду Кало не только как художницу, но и как глобальный культурный феномен. Помимо ключевых работ, представлены архивы, личные вещи и объекты массовой культуры, формирующие «фридаманию». Проект анализирует трансформацию художественного образа в бренд и механизм его репликации.
Крупная выставка Аны Мендьеты фокусируется на её работе с телом и природной средой. Центральное место занимает серия Silueta, где присутствие человека фиксируется через следы в ландшафте. Показ дополняют фильмы и ранние работы, раскрывающие темы идентичности и утраты.
Выставка исследует дуэт ключевых фигур группы Блумсбери через их совместную и индивидуальную практику. Более 250 работ демонстрируют пересечение живописи, декоративного искусства и дизайна. Отдельный акцент — на реконструкции их студийного пространства.
Первая музейная персональная выставка Салмана Тура в Европе сосредоточена на темах принадлежности и уязвимости. Его живопись балансирует между интимностью и социальной видимостью, обращаясь к опыту миграции и квир-идентичности. Визуально работы отсылают к классической традиции, переосмысленной через современный контекст.
Painting the French Riviera, Royal Academy of Arts
Проект исследует влияние Лазурного берега на развитие модернизма. В экспозиции — более 160 работ от импрессионизма до середины XX века (Клод Моне, Анри Матисс и др.), включая живопись, скульптуру и кино. Выставка показывает, как пейзаж стал катализатором новых художественных языков.
Peggy Guggenheim in London, Royal Academy of Arts
21 ноября 2026 – 14 марта 2027
Vasily Kandinsky (1866-1944), Cossacks (Fragment zu Komposition IV), 1910-11, Tate, London, Presented by Mrs Hazel McKinley, 1938
Выставка реконструирует деятельность галереи Guggenheim Jeune в Лондоне конца 1930-х. Через ключевые работы и архивы раскрывается роль Пегги Гуггенхайм в продвижении авангарда. Проект фиксирует момент институционального сдвига в британской художественной сцене.
Экспозиция сосредоточена на теме человеческих отношений в живописи Ренуара. Работы 1860–1880-х показывают развитие его визуального языка через сцены повседневности и близости. Выставка объединяет произведения из крупнейших мировых собраний.
Первая в истории выставка, полностью посвящённая портретам Яна ван Эйка. Впервые объединены все сохранившиеся живописные портреты художника, что позволяет проследить рождение жанра в его современном понимании. Особое внимание уделено технике и оптической точности изображения.
Yuko Mohri, Barbican Centre
1 октября 2026 – 24 января 2027
Installation view of Yuko Mohri: Compose, 2024. Japan Pavilion at the 60th International Art Exhibition – La Biennale di Venezia. Photo by kugeyasuhide. Courtesy of the artist, Project Fulfill Art Space, mother’s tankstation, Yutaka Kikutake Gallery,
Инсталляции Юко Мохри работают с нестабильными системами — звуком, электричеством, движением. Пространство становится изменяемой средой, реагирующей на присутствие зрителя. Проект поднимает вопросы взаимосвязи и хрупкости экосистем.
Louis Fratino, David Zwirner Gallery
даты уточняются
Louis Fratino, 2025 by Jordan Weitzman
Персональная выставка Луиса Фратино продолжает его исследование фигуративной живописи и телесности. Художник соединяет модернистскую традицию с интимной повседневностью. Важный акцент — на диалоге с историей искусства и наследием Матисса.
Волей случая оказалась на премьере Дмитрия Крымова в Нью-Йорке и хочу поделиться своим впечатлением. 30 лет назад я была в Лондоне и тогда мне запомнились афиши по всему городу: Uncle Vanya(перевод на рус. Дядя Ваня). Я тогда вообще не интересовалась театром, не знала ни режиссёра, который поставил тот спектакль, ни театра, где он шёл, но поняла одно — Чехова ставят везде. С тех пор многое изменилось. Я видела много постановок Чехова, и даже Чехова в балетной версии — «Чайку» в Большом театре и у Эйфмана. И забавно, что место, в котором я живу, тоже называется как одна из пьес Чехова. То есть Чехов где-то рядом постоянно.
И вот я в Нью-Йорке, и мой приезд совпал с премьерой Дмитрия Крымова «Uncle Vanya». Конечно, я не могла это пропустить, несмотря на то, что это был мой первый опыт драматического спектакля на английском языке. И вот что удивительно — очень быстро перестаёшь думать о языке. Настолько в это всё включаешься, что даже если какие-то фразы не до конца понимаешь — всё равно всё ясно. Это же Чехов.
И вот как это начинается: сначала — пустота. Монохромная белая сцена, яркий свет, и на этом фоне большой живописный задник с лёгким, почти эскизным пейзажем загородной жизни. И вдруг на сцену начинают выезжать таблички, как будто сами объявляют, что сейчас будет происходить: empty stage, summer, countryside (перевод на рус.пустая сцена, лето, дача). И пространство буквально «собирается» у тебя на глазах.
А потом появляется Елена в красивом платье, как будто только что приехала из Петербурга. Она собирается переодеться во что-то простое, летнее, деревенское, но в итоге так и остаётся весь спектакль в корсете и нижнем белье. И дальше незаметно, почти неуловимо, на сцене оказываются все: все десять актёров на десяти стульях, и сцена уже заполнена. Крымов делает главной героиней Елену — красавицу, вокруг которой всё происходит, в которую влюблены, на которую смотрят, через которую всё выстраивается. Я, кстати, была уверена, что актриса русская, оказалось — американка.
Дальше каждый актёр «включается» — показывает табличку, вернее просто подписанную от руки картонку со своим именем, обозначая свою часть истории. Очень интересно подобраны актёры. Например, профессор Серебряков — человек, вокруг которого всё крутится, которому все пытаются угодить, — сыгран актёром самого маленького роста, и в этом есть очень точная ирония. А самый крупный актёр на сцене — чернокожий Телегин, и при этом он оказывается самым незаметным персонажем, имя которого никто не может запомнить, а табличка с именем у него и вовсе оказывается пустой.
Был ещё один момент, который мне запомнился: спектакль был дневной, и я совсем не рассчитывала увидеть режиссёра. Но Дмитрий Анатольевич был в зале — сидел на балконе и не просто наблюдал, а фактически руководил процессом. Потому что через несколько минут после начала, когда в зале возник шум — один из зрителей громко пробирался к своему месту — он остановил спектакль, подождал, пока всё успокоится, и начал заново.
В отзывах я читала, что кому-то этот «Дядя Ваня» показался смешным, и да, в зале действительно было много смеха. Но мне совсем не было смешно — мне было очень грустно, это настоящая драма. И среди привычных персонажей Чехова вдруг появляются курица и петух. Сначала это выглядит почти комично, но в итоге именно курица произвела на меня самое сильное впечатление: она везде появлялась со своим цыплёнком — маленькой радиоуправляемой игрушкой, а в разговоре с Еленой призналась, что у неё было 12 детей, 11 погибли и остался один, и видно, как она его любит. А потом его забирают, чтобы сварить суп для профессора, и, наверное, самая сильная сцена для меня — когда у неё забирают этого единственного цыплёнка, когда его начинают ощипывать прямо на твоих глазах. И ты видишь не просто действие — ты видишь её страдание, как она не понимает, почему это происходит, как она не может это остановить, и в этот момент вдруг очень чётко понимаешь, что не всё в жизни зависит от тебя, бывают обстоятельства сильнее тебя, и остаётся только это принять.
И, конечно, очень запомнилась финальная сцена: там вдруг очень чётко складываются две линии — эта курица-мать, которая любит и теряет, и мать Вани, которая даёт ему в руки оружие. И дальше — выстрелы и кровь. И это уже не Чехов в привычном виде, это какая-то доведённая до предела боль. На сцене лежат тела в лужах крови, и Соня — единственная, кто остаётся — пытается их утащить, сдвинуть, как будто навести хоть какой-то порядок в этом хаосе. И в этот момент становится совсем тяжело.
И после этого уже не хочется ничего анализировать — просто выходишь и ещё какое-то время молчишь, потому что это не про «понравилось / не понравилось», это про то, что тебя задело и осталось внутри.
