Владимир Маяковский выходил к публике не только как поэт, но и как человек-спектакль. Его вечера были похожи на интеллектуальные поединки: зал провоцировал, спорил, требовал объяснений — а он превращал выпад в реплику, а реплику в миниатюру. Для него острый вопрос был не помехой, а материалом для искусства.
Делимся самыми известными остроумными ответами Маяковского, которые публика разбирала на цитаты:
– «Маяковский, ваши стихи не греют, не волнуют, не заражают!» – «Мои стихи — не печка, не море и не чума!»
– «Маяковский, каким местом вы думаете, что вы поэт революции?» – «Местом, прямо противоположным тому, где зародился этот вопрос».
– «Маяковский! Почему вы так себя хвалите?» – «Мой соученик по гимназии Шекспир советовал: говори о себе только хорошее, плохое о тебе скажут твои друзья».
– «Маяковский, зачем вы носите кольцо на пальце? Оно вам не к лицу». – «Вот потому что не к лицу и ношу на пальце, а не в носу».
– «Маяковский! Мы с товарищем читали ваши стихи и ничего не поняли». – «Надо иметь умных товарищей».
Для Владимира Маяковского ответ был продолжением поэзии: ритм, точность и неожиданная развязка работали так же, как в его стихах.
Глеб Скубачевский сформировал собственный художественный язык — от абстракции и графики до масштабной фигуративной живописи. В интервью художник рассказывает о влиянии Великобритании, возвращении к большим полотнам и роли искусства в разговоре о сложных темах современности.
Ваш путь начался с академической школы, а затем вы попали в среду современного искусства, где пришлось пересмотреть многие привычные подходы. Что было самым сложным в этом переходе — и что он вам дал как художнику?
Мне кажется, это просто естественное развитие. Не было чего-то сложного, просто новый этап творчества. Я не могу сказать, что сейчас я в огромном отрыве от традиции делаю что-то невообразимое — нет, в моих работах очень много от художников XIX и XX века. Я думаю, что то, что я сейчас живу в Англии, — это именно следствие развития меня со студенческих лет в сторону современного искусства.
Gleb Skubachevsky, Elementum principale (Diptych), Panel II, 2026
В ваших ранних работах вы обращались к классическим образам через язык современной массовой культуры. Это было желание переосмыслить культурные коды или поиск собственного художественного языка?
Это был именно поиск изобразительного языка, поиск темы, поиск стиля. Я учился на старших курсах института и не боялся экспериментировать, пробовать разное и новое. Тогда мы еще работали над многими произведениями вместе с Еленой Ямлихановой, прекрасной художницей. У меня была идея обязательно образовать арт-группу и работать с кем-то, и мы с Леной это воплотили.
Ваш знаковый метод появился из нехватки материалов – отсутствие выбора заставило вас найти новый язык. Получается, иногда ограничения помогают художнику больше, чем свобода?
Я бы сказал, что ограничения увеличивают фокус и заставляют не распыляться. Иногда это полезно. Вот как раз последние месяцы я переключился на двухметровые фигуративные холсты. Спустя 11 лет абстракции я вновь взялся за кисть и большой холст и пишу большую библейскую серию.
Какие-то ограничения всегда есть, просто их бывает больше или меньше, и не всегда они помогают.
После переезда в Великобританию вы оказались в новом культурном контексте. Как опыт жизни между разными странами повлиял на ваше искусство?
Мое искусство довольно сильно меняется в зависимости от страны пребывания. Я жил и работал в большом количестве стран и делал всё — от бамбуковых скульптур до абстрактно-экспрессионистских картин и довольно реалистичных пейзажей. Как говорил мой покойный профессор Шильников: «Художника делает среда обитания».
Англия невероятно сильно на меня влияет. Влияет так, что с начала года я снова пишу огромные холсты, причем по Ветхому Завету, и в июле впервые показал один из них в галерее в Mayfair.
В последние годы в вашей практике появилась графика. Что новый интерес к линии и плоскости добавил вашему художественному языку?
По приезде в Англию я обнаружил, что это страна графики. Это моя трактовка, я так воспринимаю Лондон. Графики тут действительно очень много, и она классная. Мне тоже стало интересно, и я первые два года делал очень много графических работ, целыми сериями.
Я думаю, это сделало меня более привлекательным для коллекционеров доступного искусства. Если нет возможности купить двухметровый холст, то графика формата А4 или А3 более доступна. Графика развивает рисунок, а рисунок очень нужен в хорошей живописи.
Gleb Skubachevsky, Flu, 2025
В серии 2025 года вы предлагаете взглянуть на вирусы и бактерии не только как на угрозу, но и как на часть более древнего мира природы. Почему вам было важно изменить привычную человеческую перспективу?
Я всегда хочу попробовать посмотреть на вопрос, который меня волнует, под разными углами. Не в лоб, а сбоку. Это был смелый проект о смертельных для человека вирусах, которые я документально рисовал. Я делал их портреты, причем очень красивые. Работал для искусства, играл на эмоциях и чувствах зрителя. Был уверен, что ничего не купят, и назвал все графики реальными вирусами, которые и рисовал. На удивление, купили половину выставки. Вот так искренность и смелость могут быть оценены зрителем.
Вы начали работать с картоном и упаковкой из-под материалов, превращая обычный предмет в художественный объект. Что вас привлекает в таких неожиданных материалах?
Я очень обеспокоен изменением климата. Это правда так: меня жутко пугает это фантастически быстрое потепление, и работа с ресайклинг-материалами — это манифест экологической катастрофы, которую мы устраиваем на планете.
Последние два лета в Лондоне очень жаркие, и если сейчас уже температура поднимается до таких значений, то что будет через 10–20 лет? Художник — это тот, кто может поднимать и эти темы тоже.
Gleb Skubachevsky, Alien Creature, 4, 2024
Если посмотреть на ваши следующие пять лет как художника, чего вы больше всего хотите достичь — создать новую технику, найти новый масштаб или открыть совершенно другой способ видеть мир?
Больше всего в ближайшие пять лет я хочу получить достаточно финансирования, чтобы достигать. К сожалению, сейчас без больших средств достигать тяжело, особенно в Лондоне, и все мне на прошедший день рождения желали больше продаж — это очень актуальное пожелание. Хочется вообще не думать о деньгах, а думать только об искусстве, и тогда всё достижимо.
Я бы не отказался выставиться на Венецианской биеннале, на Frieze, например. Хочется выходить на новый масштаб и уровень событий, работаю над этим.
Есть художники, которых любят. И есть художники, которых носят — на футболках, кружках, обложках блокнотов и даже на носках. Фрида Кало давно перешла из первой категории во вторую, и именно об этом механизме превращения — из живописца в символ — рассказывает новая выставка Tate Modern «Frida: The Making of an Icon», открывшаяся в Лондоне 25 июня 2026 года и работающая до 3 января 2027-го.
Прежде чем говорить о самой выставке, стоит вспомнить, с кого вообще начался этот культ.
Женщина, которая создала себя сама
Фрида Кало родилась в 1907 году в Мехико, в доме, который позже станет знаменитым как Каса Асул — «Голубой дом». До восемнадцати лет она готовилась стать врачом: училась в одной из лучших школ страны, дружила с молодыми поэтами и вольнодумцами, была насмешливой, дерзкой и совершенно не собиралась заниматься живописью. Всё изменила автобусная авария 1925 года: тяжелейшие травмы позвоночника и таза приковали её к постели на долгие месяцы. Именно тогда, от скуки и боли, она взяла в руки кисть — и, по сути, изобрела заново саму себя.
Кало не столько изображала себя на холсте, сколько конструировала — интеллектуалку, преданную жену, революционерку, женщину смешанной мексиканской и европейской крови, гордую своими индейскими корнями, открыто бисексуальную и не желавшую вписываться ни в одну готовую роль. Она написала больше пятидесяти автопортретов, и почти на всех смотрит прямо в глаза зрителю — привычка, которую, как считается, она переняла у отца-фотографа, часто снимавшего дочь. Этот прямой, ничем не смягчённый взгляд и делает встречу с её картиной таким личным, почти неловким переживанием: кажется, что не ты смотришь на портрет, а портрет смотрит на тебя.
При жизни, впрочем, слава обходила её стороной. Кало провела всего две персональные выставки, продала считаные работы и до последних лет числилась скорее женой знаменитого мужа — муралиста Диего Риверы — чем самостоятельным художником. Настоящее признание пришло десятилетия спустя, уже после её смерти в 1954 году.
Как из художницы получился бренд
Поворотным моментом стали 1970-е: молодые чикано-художники США, вдохновлённые движением за гражданские права, «открыли»Фриде Кало заново и сделали её символом собственной идентичности — смешанной, женской, непокорной. Именно тогда закрепились узнаваемые сегодня визуальные штампы: смуглая кожа, единая бровь и пронзительные глаза как самостоятельный знак, привычка художников помещать себя рядом с образом будущей художницы.
Barbie (Фрида Кало)
К 1990-м её лицо уже использовали как маркетинговый символ целых культурных фестивалей, коллекцию Кало собирала Мадонна, а фильм с Сальмой Хайек довершил превращение мексиканской художницы в глобальную поп-икону. Сегодня, по разным оценкам, на маркетплейсах вроде Amazon и Etsy одновременно продаются десятки тысяч товаров с её лицом — от кукол Barbie (в своё время раскритикованных за «отбеливание» и устранение единой брови, то есть за стирание как раз того, что делало Фриду собой) до подставок для яиц.
Эту двойственность — между подлинным художественным наследием и его коммерческим эхом — выставка в Tate Modern делает своей главной темой.
Идею выставки задумала Мари Кармен Рамирес, куратор латиноамериканского искусства Музея изящных искусств Хьюстона (MFAH), где проект впервые показали в начале 2026 года; лондонскую версию в Tate Modern курируют Тобиас Острандер и Беатрис Гарсиа-Веласко. Экспозиция построена не как ретроспектива, а как исследование механизма канонизации: в семи тематических разделах свыше тридцати знаковых работ самой Кало соседствуют более чем с двумястами произведениями художников нескольких поколений — от сюрреалистов и чикано-движения до феминисток, активистов ЛГБТ, нео-мексиканистов и художников с инвалидностью, вдохновлённых её открытым разговором о теле и боли.
Финальный зал целиком отдан «фридомании»: витрины с сувенирами, кружками, носками и косметикой демонстрируют, во что превратилось её лицо в массовой культуре. Именно эта часть вызывает больше всего споров у критиков: одни видят в ней остроумную рефлексию над коммодификацией образа, другие — упрекают выставку в том, что она сама становится частью той же индустрии, которую вроде бы разбирает, — с ресторанным меню от шефа с мишленовской звездой, коллаборационным пивом к открытию и мастер-классами рисования в Ковент-Гардене. Спор небезоснователен, и, пожалуй, в этом и есть главная интеллектуальная провокация проекта: он не даёт зрителю спокойно осудить коммерциализацию, потому что сам в ней участвует.
Особенность лондонского лета 2026 года в том, что Фрида Кало буквально захватила город. У станции Блэкфрайерс появилась гигантская настенная роспись с её лицом. На Бэнксайде силами молодых художников до 25 лет создано шесть муралов — совместный проект Tate Collective и Better Bankside «Beyond Boundaries», каждый посвящён отдельной грани её наследия: от экологической темы до языка жестов.
На Карнаби-стрит развёрнута бесплатная инсталляция «¡Frida Icónica!» с мексиканской бумажной резьбой папель пикадо и анаморфным изображением профиля Кало, а вечерами её автопортреты появляются на экранах Пикадилли-серкус.
Среди самых сильных залов — тот, что посвящён личным вещам: расписные корсеты, которые Фрида Кало носила после ампутации ноги (их нашли только в 2004 году в замурованной ванной комнате Каса Асул, запечатанной по воле Диего Риверы почти на полвека), украшения, тео́антские платья, в которых она подчёркивала индейское наследие, и трогательная реконструкция алтаря-офренды 1978 года работы художницы Кармен Ломас Гарса — подношения духу Фриды на День мёртвых. Отдельный сюжет — прямая линия к знаменитому «Автопортрету с ожерельем из терний и колибри» (1940), написанному в год развода с Риверой, — картине, которая всё лето украшает афиши по всему Лондону.
Frida Kahlo (Mexican, 1907–1954), Untitled [Self-portrait with thorn necklace and hummingbird], 1940. Oil on canvas mounted to board. Nickolas Muray Collection of Mexican Art, 66.6. Harry Ransom Center.
Замок Гримальди в Антибе, где сегодня расположен Музей Пикассо.Фото: Office de Tourisme Antibes Juan-les-Pins
Есть места, которые становятся не просто точкой на карте, а почти соавтором произведения. Художник или писатель приезжает туда однажды — и возвращается снова и снова, пока пейзаж за окном не начинает просачиваться прямо в холст или в строчку. Собрали пять таких историй: от французской Ривьеры до армянского Дилижана.
Пабло Пикассо, Лазурный берег (Франция)
Lucien Clergue — Picasso à la plage, Cannes 1965
Пабло Пикассо провёл большую часть взрослой жизни во Франции — и именно там к нему пришло настоящее признание. Но по-настоящему своим местом художник считал Лазурный берег: сюда он впервые приехал отдыхать в 1919 году вместе с первой женой Ольгой Хохловой и с тех пор возвращался на протяжении десятилетий, прерываясь разве что на военные годы.
Здесь, в Валлорисе, недалеко от Ниццы, сохранилась римская часовня с одной из самых масштабных работ художника — росписью «Война и Мир» площадью больше ста квадратных метров. А в Антибе, в бывшем замке Гримальди, построенном на фундаменте древнегреческого поселения, работает музей Пикассо с 245 произведениями разных периодов — и тем самым печатным станком, на котором художник создавал графику.
Густав Климт, озеро Аттерзее (Австрия)
Gustav Klimt with his friends at the Attersee lake, 1907. Photo by Imagno/Getty Images.
Густав Климт почти не покидал Вену — но каждое лето с 1898 года делал исключение ради озера Аттерзее в австрийских Альпах. Там он проводил недели напролёт: плавал, греб, гулял по горам — и писал пейзажи, совсем не похожие на его привычные символистские полотна.
Работал он, как и Моне, прямо из лодки посреди воды. Но в отличие от импрессионистов, Климта не интересовала охота за переменчивым светом и погодой — он фиксировал крошечный, но зачаровавший его фрагмент мира. Компанию на озере ему составляла Эмилия Флёге. При жизни художника эти летние пейзажи не пользовались особым спросом у коллекционеров — что, впрочем, вряд ли его расстраивало.
«Остров на озере Аттерзее», Густав Климт. 1902г. Холст, масло.
Фёдор Достоевский, Баден-Баден (Германия)
В 1860-х Фёдор Достоевский колесил по немецким курортам — Баден-Бадену, Висбадену, Бад-Хомбургу, — формально ради лечения. Неформально его затянула рулетка. Именно из этого опыта родился роман «Игрок»: в 1866 году, чтобы не попасть в долговую тюрьму, писатель заключил рискованное пари с издателем — успеть сдать новый текст к 1 ноября — и продиктовал книгу за три недели стенографистке Анне Григорьевне, которая вскоре стала его женой.
По легенде, которую до сих пор пересказывают в висбаденском отеле Nassauer Hof, Достоевский останавливался у них в 1865 году и однажды спустил в казино огромную сумму, спешно съехав, не оплатив счёт. Документальных подтверждений этой истории нет — это скорее часть отельного фольклора, чем строгий факт. Прототипом вымышленного Рулеттенбурга из романа считается собирательный образ трёх немецких курортов сразу — хотя больше всего он похож именно на Висбаден.
Мемориальная доска на доме в Баден-Бадене, где останавливался Достоевский. Сейчас здесь работает отель Dostojewskij Haus. Фото из открытых источников
Пётр Чайковский, Хаапсалу (Эстония)
В эстонском городке Хаапсалу — том самом, что первым в Российской империи официально получил статус курорта, — до сих пор помнят приезд Петра Ильича Чайковского в 1867 году. Прогулочную набережную здесь до сих пор в шутку называют композиторской: именно тут, на резной скамье, он любил встречать рассвет, наблюдая за белыми лебедями на воде.
Хаапсалу подарил Чайковскому фортепианный цикл «Souvenir de Hapsal», а заодно стал местом рождения замысла первой оперы «Воевода» — и, в конечном счёте, отголоски эстонских народных мотивов позже прозвучали и в его последней, Шестой симфонии.
Скамейка Чайковского на морском променаде Хаапсалу. Каменная конструкция с бронзовым портретом композитора; сегодня здесь можно включить его музыку прямо у скамьи. Фото из открытых источников
Дмитрий Шостакович, Дилижан (Армения)
Дмитрий Шостакович с Родионом Щедриным, Александрой Пахмутовой и Тамарой Холодилиной в Дилижане, Армения. Июль 1964 года.
В армянском Дилижане с 1963 года работал Дом творчества композиторов — и Дмитрий Шостакович приезжал туда четыре раза, каждый раз останавливаясь в одном и том же коттедже №8 рядом со столовой. Именно здесь он написал знаменитый Струнный квартет №9 и музыку к советскому «Гамлету».
По воспоминаниям современников — в частности, композитора Эдварда Мирзояна, — Шостакович был не только автором музыки, но и строгим судьёй на любительских футбольных матчах между отдыхающими: стоило кому-то сбить мячом яблоко с дерева, как он тут же назначал наказание. Это свидетельство очевидцев, а не архивный документ, но деталь слишком колоритная, чтобы её не сохранить.
Лето и осень 2026 года обещают стать насыщенными для любителей живой музыки. В афише — европейские стадионные туры The Weeknd и Бруно Марса, фестивали с Jack White и Gorillaz, а также концерты Шакиры, Кристины Агилеры и Людовико Эйнауди. Собрали главные музыкальные события!
Бруно Марс (Bruno Mars) — The Romantic Tour
Лондон, Великобритания 18, 19, 22, 24, 25 и 28 июля 2026
После многолетнего перерыва Бруно Марс возвращается с полноценным мировым туром. Лондон станет единственной британской остановкой маршрута: на стадионе Wembley артист даст сразу шесть концертов. В программу войдут главные хиты — от 24K Magic и Uptown Funk до композиций проекта Silk Sonic.
Европейский этап одного из самых успешных мировых туров последних лет охватит крупнейшие стадионы континента. В сет-лист войдут композиции со всех студийных альбомов музыканта, включая Blinding Lights, ставшую одной из самых прослушиваемых песен в истории Spotify. Самые продолжительные серии концертов запланированы в Лондоне и Стокгольме.
Park Live Almaty 2026
Алматы, Казахстан 21–23 августа 2026
Один из крупнейших музыкальных фестивалей Центральной Азии пройдет в Алматы уже в третий раз. В разные дни фестиваля выступят Jack White, Gorillaz и The Offspring, а также The Kills, CeeLo Green, De La Soul, Bloodywood и Glassjaw. В прошлом году фестиваль посетили более 40 тысяч зрителей.
Энрике Иглесиас (Enrique Iglesias)
Астана, Казахстан — 3 сентября Алматы, Казахстан — 5 сентября 2026
Энрике Иглесиас даст два стадионных концерта в Казахстане — сначала в Астане, затем в Алматы. Исполнитель, продавший более 180 миллионов пластинок по всему миру, представит программу из главных хитов своей карьеры, включая Hero, Bailamos и Escape.
Кристина Агилера (Christina Aguilera)
Абу-Даби, ОАЭ 25 сентября 2026
Обладательница шести премий Grammy выступит на сцене Etihad Arena с программой, охватывающей более двадцати пяти лет карьеры. В сет-лист войдут Genie in a Bottle, Beautiful, Fighter и другие знаковые композиции.
A$AP Rocky — Don’t Be Dumb World Tour
Белград, Сербия 8 октября 2026
Концерт в Белграде станет частью мирового тура в поддержку нового альбома Don’t Be Dumb. Это первое крупное турне рэпера за последние годы, в котором новый материал дополнит уже ставшие классикой треки из предыдущих релизов.
Шакира (Shakira) — Off Limits Festival
Абу-Даби, ОАЭ 21 ноября 2026
Шакира станет главным хедлайнером фестиваля Off Limits. Артистка исполнит программу из своих самых известных песен, включая Whenever, Wherever, Hips Don’t Lie и Waka Waka, а само выступление обещает сохранить масштаб постановок её последних мировых туров.
Людовико Эйнауди (Ludovico Einaudi) — Tutto su Ludovico Einaudi
Милан, Италия 26–29 ноября, 2–13 декабря 2026
Традиционная серия декабрьских концертов Людовико Эйнауди в Teatro Dal Verme в этом году приурочена к выходу альбома Solo Piano. Композитор исполнит как ранние произведения, включая Nuvole Bianche, так и новые сочинения для сольного фортепиано.
A rollercoaster ride … Anish Kapoor next to Ha Makom.Photograph: Nicky J Sims/Getty Images
Есть художники, которые работают с цветом. А есть Аниш Капур, который работает с бездной. Спустя почти тридцать лет после своей первой персональной выставки в Hayward Gallery — том самом показе 1998 года, случившемся ещё до того, как индиец получил Турнеровскую премию и слепил чикагский «Боб» (тот самый Cloud Gate, известный всему миру как The Bean) — скульптор возвращается туда же, но уже как один из самых титулованных художников современности.
И возвращается с размахом: выставка занимает всё здание галереи, от фойе до самых дальних залов, а курировал её Ральф Ругофф — это его прощальный проект на посту директора Hayward после двадцати лет работы. Символично, что показ приурочен к 75-летию институции.
Красный и чёрный — но не Стендаль
Фирменная палитра Капура — насыщенный алый и глубочайший чёрный — узнаётся с порога. Разница в том, что за этими цветами стоят не просто пигменты, а патентованные технологии. Чёрный здесь — тот самый Vantablack(сверхчёрное покрытие на основе углеродных нанотрубок, изначально разработанное для аэрокосмической оптики и поглощающее до 99,965% видимого света). Капур в своё время выкупил эксклюзивное право использовать его в искусстве. — решение, которое до сих пор вызывает раздражение у части арт-сообщества, считающей монополию на цвет чем-то противоестественным для художественной практики.
Первый зал встречает зрителя гигантской новой инсталляцией — раздутой алой формой из ПВХ, которая распирает бетонные углы бруталистского здания так, что кажется: тронь её — и она лопнет. Форма настолько плотно втиснута в архитектуру галереи, что перекрывает привычный проход на антресоль, вынуждая искать обходной путь.
Дальше начинается зал парадоксов. То, что выглядит трещиной, прорубленной прямо в стене, оказывается плоским рельефом, выкрашенным Vantablack. А идеально плоский чёрный квадрат — почти цитата малевичевского «Чёрного квадрата» — при взгляде сбоку внезапно обнаруживает объём и превращается в трёхмерный объект. Эффект работает и в обратную сторону: предметы, выкрашенные в тот же светопоглощающий чёрный, что и фон, попросту исчезают из виду при взгляде в лоб.
Здесь же, за ограждением, — знаменитый «Спуск в Лимб» (1992), чёрный круг на полу, который на самом деле является настоящим провалом в земле. Ограждение появилось не случайно: в 2018 году в португальском Порту 60-летний посетитель музея буквально упал в это произведение, приняв бездну за плоскую живопись. История, которая красноречивее любой искусствоведческой аннотации объясняет, зачем скульптр вообще занимается оптическими иллюзиями — они не про трюк, а про то, насколько ненадёжно наше зрение.
Гора, подвешенная над головой, и жертвоприношение Авраама
Кульминация выставки — пространство, где оптика уступает место откровенной телесности. С потолка свисает исполинская гора вверх дном — «Гора Мория у ворот гетто», отсылающая к библейскому сюжету о жертвоприношении Исаака. Поверхность инсталляции покрыта густыми потёками алой и чёрной краски, одновременно напоминающими геологический разлом и вывернутую наизнанку плоть: субстанция будто стекает то ли лавой, то ли кровью — и неясно, вверх или вниз.
Рядом — три работы под названием «Пластическая жертва», затянутые в прозрачный ПВХ, будто хирургические трофеи: сквозь плёнку проступают багровые и пурпурные складки, напоминающие внутренности. Ассоциация с «Освежёванным быком»Рембрандтанапрашивается сама собой — оба художника превращают анатомию в разговор о бренности тела.
Ещё один горный ландшафт, «Ха-Маком» («Место» на иврите), — на этот раз в правильном положении, — ощетинился каменными выступами, покрытыми пульсирующими сгустками красного пигмента, и ведёт взгляд к тёмному порталу в центральной вершине — образу сокрытого, божественного, недоступного взгляду напрямую.
Финальный аккорд — цикл «Ритуальное искупление»: возвышающиеся антропоморфные формы над гигантскими металлическими подносами, где горы окровавленной плоти будто взяты из ритуалов ацтекских жертвоприношений. Но здесь же, среди этого натурализма, проступают золотые потёки, напоминающие о ренессансной живописи — вроде золотого дождя в тициановской «Данае». Насилие и красота у Капура неразделимы.
Аниш Капур никогда не скрывал, что принципиально не комментирует собственные работы, оставляя интерпретацию зрителю. Кому-то это покажется освобождающим жестом — стоять под многотонной подвешенной горой и додумывать смыслы самостоятельно. Другие, признаться, выйдут из зала слегка растерянными и потянутся за телефоном, чтобы просто сфотографировать нечто, для чего пока не подобрали слов.
Но даже если часть работ ускользает от рационального объяснения, сила эмоционального воздействия здесь редкая: восторг, отвращение, тревога и почти телесный страх сменяют друг друга за считаные залы. В эпоху, когда музейные пространства всё чаще заполняет сухой концептуализм, Hayward Gallery устраивает нечто противоположное — плотное, кровавое и абсолютно бескомпромиссное зрелище.
Аниш Капур Hayward Gallery, Лондон 16 июня — 18 октября 2026
![Frida Kahlo (Mexican, 1907–1954), Untitled [Self-portrait with thorn necklace and hummingbird], 1940. Oil on canvas mounted to board. Nickolas Muray Collection of Mexican Art, 66.6. Harry Ransom Center.](/wp-content/uploads/2026/07/frida_kahlo_lead.width-1200-791x1024.jpg)
