Мы привыкли встречать Kusmi Tea на полках концепт-сторов, в парижских лавках и аэропортовых duty free. Круглые жестяные банки с золотистым орнаментом и лаконичным логотипом кажутся созданными для современного lifestyle — эстетичного, здорового, чуть театрального. Но за этой изящной картинкой стоит удивительная история, начавшаяся далеко от Парижа — в Санкт-Петербурге XIX века, в эпоху, когда чай был не просто напитком, а культурным символом.
Фото в газете «Наш мир» (издавалась в Берлине) №12, 1924
В 1867 году купец Павел Михайлович Кузмичёв открыл в Петербурге торговый дом «Кузмичёв с сыновьями». Уже тогда его имя стало известно среди тех, кто ценил не только вкус, но и статус. Чай Кузмичёва появлялся на светских приёмах и дипломатических банкетах, а фирменные купажи создавались по тщательно охраняемым рецептам: отборный китайский и индийский чай дополняли пряная гвоздика, цитрусовая цедра и травы.
Чайница Товарищества П.М.Кузмичёв с Сыновьями, 1920-е
Особая гордость — купаж «Князь Владимир», выпущенный к 900-летию крещения Руси. Он олицетворял не только мастерство блендинга, но и идею национального торжества. К началу XX века сеть Кузмичёва охватывала Петербург, Москву и Киев. А в 1907 году его сын Вячеслав отправился в Лондон, чайную столицу Европы, где открыл филиал и создал новые смеси — «Виндзор» и «Виктория» — уже с оглядкой на британские вкусы.
Реклама в газете «Наш мир» (издавалась в Берлине) №12, 1924
Но грянула революция. В 1917-м семья была вынуждена покинуть Россию, увозя с собой рецепты, опыт и память о «чайной империи». После Октябрьской революции и начала Гражданской войны П. М. Кузьмичёв вместе с семьёй эмигрировал во Францию, где открыл чайную лавку Kusmi-Thé. Для семьи это предприятие стало не просто источником дохода, а символом сохранения привычного уклада и связи с прошлым. Российская часть бизнеса осталась в прошлом, но благодаря заранее созданным зарубежным филиалам дело удалось уберечь от полного исчезновения.
Чтобы завоевать новую аудиторию, фамилию Кузьмичёв в названии бренда слегка преобразовали — так родилось более лаконичное и благозвучное для европейского слухаKusmi. Однако суть осталась прежней: тот же чай, что некогда ценился в России, теперь находил отклик у русской эмиграции. Париж стал новым домом. На авеню Ньель, неподалёку от Триумфальной арки, открылся магазин «Kusmi-Thé». Для русской эмиграции это было место, где вкус чая возвращал их в Петербург; для парижан — экзотика с оттенком императорской роскоши. Белоэмигранты стали первыми и самыми преданными клиентамиKusmi, ведь этот вкус был для них не просто напитком, а частью памяти об имперской России, о доме, который они утратили, но продолжали хранить в сердце.
На прейскуранте-открытке Товарищества П. М. Кузмичёва с Сыновьями, напечатанном в Париже (предположительно после 1917 года), рекламный слоган: «Особый дом дегустации и продажи русских чаев, не имеющих себе равных по особому вкусу, исключительной чистоте и изысканности. Дом предлагает чай того же известного качества, что и тот, который продавался в России».
На лицевой стороне прейскуранта-открытки размещена репродукция картины Константина Маковского «Алексеич». Полотно было приобретено П. М. Третьяковым у автора в 1882 году. По воспоминаниям сына художника, искусствоведа и художественного критика Сергея Маковского, на картине изображён один из характерных московских «типов»: «Старый слуга отца Алексеич, маленький, щуплый, сморщенный, с серебряной серьгой в ухе. „Алексеич“ служил ещё в доме отца художника – Е. И. Маковского». В постоянной экспозиции Третьяковской галереи работа отсутствует, так как регулярно экспонируется на временных выставках.
После Второй мировой чайный дом постепенно угасал. В середине XX века бренд почти исчез, превратившись в тихое воспоминание. Всё изменилось в 2003 году, когда братья Сильвен и Клод Ореби, торговцы кофе, купили его за полмиллиона евро. Они вдохнули в Kusmi Tea новую жизнь: сохранили легендарные русские купажи, добавили зелёные и жасминовые чаи из Китая, Индии и Японии, ввели модную линейку Detox, а дизайн упаковки сделали ярким и узнаваемым, но с сохранением барочного орнамента.
Kusmi Tea — Marchand — Versailles Commerces
Сегодня Kusmi Tea — это десятки бутиков по всему миру, включая Лондон, Нью-Йорк, Сеул и Москву. Более 40% продаж приходится на зарубежные рынки. Но, сколько бы времени ни прошло, в каждой банке этого чая живёт история: о купце, который сумел превратить петербургский чайный дом в бренд с мировым именем, и о том, как вкус может стать мостом между культурами и эпохами.
Интересные факты о Kusmi Tea:
Русское наследие на парижских банках Даже в XXI веке на многих купажах Kusmi Tea можно увидеть кириллические надписи — дань петербургскому происхождению бренда.
Фирменный купаж “Князь Владимир” жив до сих пор Рецепт, созданный в 1888 году к 900-летию крещения Руси, сегодня продаётся в почти неизменном виде, сочетая чёрный чай, цитрусовые корки и пряности.
Парижская “чайная арка” Первый магазин Kusmi-Thé во Франции открылся всего в нескольких минутах ходьбы от Триумфальной арки — место было выбрано как символ новой жизни и статуса.
Спасение бренда стоило меньше парижской квартиры Когда братья Ореби купили Kusmi Tea в 2003 году, цена сделки — €500 000 — была меньше средней стоимости квартиры в центре Парижа.
Detox стал феноменом Запущенная в 2006 году линейка Detox принесла бренду молодую аудиторию и увеличила продажи в несколько раз — маркетинговый успех, который превратил чай в lifestyle-атрибут.
Возвращение в Россию В начале 2010-х Kusmi Tea открыл бутики в Москве и Петербурге — спустя почти век после эмиграции Кузмичёвых бренд вернулся на родину.
Весной 2023 года Париж снова оказался в центре культурного спора: должен ли потолок Оперы Гарнье, расписанный Марком Шагалом в 1964 году, уступить место оригинальной росписи XIX века? Наследники французского художника Жюля‑Эжена Ленепво потребовали убрать знаменитые фрески Шагала, чтобы раскрыть композицию «Музы и часы дня и ночи», скрытую под современным плафоном.
Руководство Оперы относится к этой идее осторожно, ведь за шесть десятилетий яркое, музыкально насыщенное полотно Шагала стало таким же символом Гарнье, как и сам его архитектурный блеск.
Когда в 1964 году 77‑летний Марк Шагал завершил создание гигантского потолка для Палэ-Гарнье(Opéra Garnier), это стало не просто художественным событием, а настоящим культурным жестом эпохи. Министр культуры Франции Андре Мальро поручил Шагалу заменить тогда уже повреждённый и «устаревший» потолок XIX века, созданный французским живописцем Жюлем-Эженом Ленепво. Новый плафон площадью около 220–240 м² был смонтирован поверх оригинальной росписи, но не разрушал её — классическая работа оставалась под новым слоем.
Шагал создал музыкально-визуальную симфонию, отразившую творчество 14 композиторов — от Моцарта до Стравинского. Каждому музыкальному направлению соответствовал свой цвет и образ: красный — «Жар‑птица» Стравинского и балетные постановки Дягилева, синий — Моцарт и Мусоргский, зелёный — Берлиоз, жёлтый — Чайковский. Потолок словно парил над зрительным залом, превращая архитектуру XIX века в символ послевоенной модернистской Франции.
Marc Chagall, Swan Lake, the ceiling of the Paris Opera, 1965, ink, watercolor and colored pencil on paper, Galerie AB
Потолок под угрозой: почему об этом говорят сегодня?
В апреле 2023 года наследники Жюля-Эжена Ленепво заявили о желании убрать фрески Шагала, чтобы раскрыть оригинальный потолок «Музы и часы дня и ночи» (1875). Композиция Ленепво изображала двенадцать муз и Аполлона, олицетворяя гармонию искусства и времени.
Аргумент наследников звучал просто: «Шестьдесят лет потолок Шагала вдохновлял публику, но пришло время показать оригинал».
Однако руководство Парижской оперы восприняло инициативу осторожно. Потолок Марка Шагала давно стал неотъемлемой частью культурного облика Гарнье и важным туристическим символом Парижа. Его демонтаж вызвал бы не только сложнейшие технические, но и этические вопросы: что важнее — вернуть исторический облик или сохранить «слой истории», добавленный великим мастером XX века?
История напоминает вечный спор: должно ли искусство сохраняться в том виде, в каком оно было создано, или оно может получать новые смыслы благодаря обновлениям? В 1964 году потолок Ленепво казался устаревшим, а яркие краски Шагала символизировали новую культурную Францию. Сегодня же ситуация зеркальна — художник воспринимается как часть классики, а сам он стал «слоем», который кто-то предлагает снять.
Политика и национальная идентичность
За решением Мальро в 60‑х стояла идея культурного обновления и признание вклада иммигрантов в искусство Франции. Шагал, еврейский художник из Витебска, получил возможность расписать «сердце Парижа». Сегодня дискуссия о возвращении потолка Ленепво звучит как попытка вернуться к историческому образу, очищенному от модернистских интервенций — и это уже не просто реставрация, а культурная идеология.
Плафон Оперного театра с произведением Марка Шагала
Детали, которые делают этот потолок уникальным
Потолок Шагала состоит из 12 панелей и центрального диска, установленных на раме. Оригинальная роспись Ленепво остаётся под ним в целости и может быть раскрыта без повреждений.
На панно Шагала можно заметить миниатюрные автопортреты самого художника и Андре Мальро, почти скрытые от глаз зрителей.
В одном из фрагментов спрятано изображение ребёнка — по версии исследователей, это сын Шагала.
Художник отказался от гонорара и требовал лишь оплату материалов, работая с поразительной скоростью: кисти изнашивались за 15 минут интенсивной работы.
История с потолком Оперы Гарнье — это не только вопрос реставрации. Это разговор о памяти и идентичности. Можем ли мы принять исторические «слои» искусства, в которых старое и новое сосуществуют, или мы стремимся возвращать «первозданный вид» любой ценой?
Потолок Марка Шагала уже сам стал культурным памятником. Его демонтаж может превратить один из символов модернизма в музейный реликт XIX века. И в этом споре отражается вечный выбор общества: жить с многослойной историей или стирать её, начиная заново.
Birkin backstage while starring in Graham Greene’s play Carving a Statue in 1964 Photograph: Mirrorpix/Getty Images
16 июля 2023 года не стало Джейн Биркин — актрисы, певицы, активистки, которая стала символом Франции, несмотря на то что так и не получила французское гражданство. Её смерть стала не просто уходом знаменитости, но окончанием целой культурной эпохи, в которой личная свобода, искренность и творческая независимость значили больше, чем мода и глянец.
Она родилась в Лондоне, но именно Париж сделал её легендой. На рубеже 1960–70-х годов она превратилась в новую парижанку — хрупкую, с небрежно уложенными волосами, в мужской рубашке и без капли косметики. Образ, ставший эталоном женственности на десятилетия вперёд, рождался не в студии стилиста, а в подлинности. Как позже признавалась сама Биркин, она всегда чувствовала себя немного лишней и именно это ощущение «несвоевременности» делало её узнаваемой:
«Я была англичанкой, и этого было достаточно, чтобы выглядеть свежо на фоне французских женщин».
David Hemmings, Jane Birkin, and Gillian Hills in Michelangelo Antonioni’s Blow-Up, 1966 Photograph: Bridge Films/Allstar
В её жизни не было канонических сценариев. Первый и единственный официальный брак — с британским композитором Джоном Барри, от которого у неё родилась дочь Кейт. Вскоре после развода Биркин переехала во Францию и встретила Сержа Генсбура. Их отношения были бурными, сложными, творчески плодотворными. Они стали символом богемной Франции, сплавом музыки, скандала и страсти. Но даже после расставания она называла Генсбура своей судьбой. Позже она родила ещё одну дочь — от режиссёра Жака Дойлона — и осталась одна, но не одинока. В обществе, где личная жизнь женщины часто становится объектом осуждения, Биркин умела не оправдываться.
Она говорила: «Я родила ребёнка и не вышла замуж. Это был мой выбор. Я не хотела жалости. И не получила её — только зависть».
Birkin with her partner French singer-songwriter Serge Gainsbourg in Paris in 1969 Photograph: Jacques Haillot/Sygma via Getty ImagesBirkin and Gainsbourg at the Cannes film festival, 1969 Photograph: Sipa Press/Rex/Shutterstock
Её голос — полушёпот, с налётом англоязычного акцента — стал узнаваемым так же, как и её внешность. Песня «Je t’aime… moi non plus», записанная вместе с Генсбуром, была запрещена Ватиканом и многими радиостанциями. Но именно она превратила Биркин в анти-икону — женщину, осмелившуюся говорить о сексе, любви и телесности без стыда. Позже она вспоминала: «Это не была провокация. Я просто была собой».
Джейн Биркин не только вдохновляла художников и режиссёров, но и сама активно формировала общественную повестку. Она критиковала российскую власть, протестовала против войны в Чечне, выступала против смертной казни, защищала мигрантов и ездила с гуманитарными миссиями в Боснию, Руанду, Израиль. Она не боялась быть неудобной — ни для правительства, ни для публики. Сцену она использовала не для аплодисментов, а для действия.
Birkin with her ‘Birkin’ bag in 2008, photographed for the Guardian interview Portrait of the artist Photograph: Sarah Lee/the Guardian
В июле 2025 года в Париже была продана её личная сумка Hermès Birkin, созданная в 1984 году специально по её просьбе. Этот предмет стал не просто аксессуаром, а частью её личности. Биркин носила свою сумку как дневник: с царапинами, наклейками, брелоками, в которой хранились письма, лекарства и даже сигареты. Её Birkin не была символом статуса — наоборот, она разрушала саму идею роскоши как недоступности. Сумку продали на аукционе за 110 000 евро — и это не просто цена за моду, а за подлинность.
Jane Birkin’s Hermès ‘Birkin’ bag on view during the Bags: Inside Out exhibition at Victoria and Albert museum in 2020 Photograph: Tristan Fewings/Getty Images
Джейн Биркин никогда не нуждалась в стилистах и пресс-службах. Её не продвигали, её просто любили. Она стала самой известной парижанкой, оставаясь при этом англичанкой. В одном из интервью она призналась: «Когда у тебя ничего не осталось — надень шёлковое бельё и начни читать Пруста». В этой фразе — вся Биркин: эстетика как форма сопротивления, утонченность как способ не сломаться.
Сегодня, спустя два года после её смерти, становится очевидно: Джейн Биркин — не просто культурная фигура. Это явление. Это образ жизни, в котором не было ни единой фальши. Это голос, который продолжает звучать в музыке, кинематографе, моде и в сердцах тех, кто верит, что свобода — это тоже искусство.
Birkin on the ZDF music show Liedercircus in 1977, on which she guest starred with Serge Gainsbourg to perform Je T’Aime … Moi Non Plus Photograph: United Archives GmbH/AlamyBirkin shopping in Paris, 1970 Photograph: Mirrorpix/Getty Images
В Лондоне открылось место, которое ломает все привычные представления о музее. V&A East Storehouse — не просто филиал знаменитого Музея Виктории и Альберта, а совершенно новый культурный формат, объединивший хранилище, исследовательский центр и выставочную площадку в одном здании. И, главное — это не «музей про запас», а открытое пространство, где можно не только увидеть раритеты мировой культуры, но и по-настоящему с ними взаимодействовать.
Storehouse распахнул двери 31 мая 2025 года в Queen Elizabeth Olympic Park — том самом месте, где в 2012-м проходили Олимпийские игры. Здание занимает 16 000 м² на четырёх уровнях и разместилось в переосмысленном медиацентре Олимпиады, ныне известном как Here East. Над архитектурной трансформацией работало нью-йоркское бюро Diller Scofidio + Renfro (DS+R) — звёзды архитектурной сцены, среди проектов которых — The Shed в Нью-Йорке и расширение MoMA.
Работы над зданием длились несколько лет, и результат стоит того: вместо герметичного музейного корпуса — прозрачное, светлое, живое пространство, в котором важен не только объект, но и контекст, в котором он хранится, исследуется, используется.
Что внутри: от авангарда до поп-культуры
V&A East Storehouse — это музей, в котором не существует границы между экспозицией и исследованием. Это место, где можно увидеть, как реставрируют костюмы 1920-х, изучить оригинал чертежей Баухауза или заказать на просмотр афишу редкого спектакля. Здесь музейная жизнь не имитируется — она происходит прямо у вас на глазах.
The Weston Collections Hall at V&A East Storehouse, including over 100 mini curated displays on metal storage racking. Hufton + Crow for V&A
V&A East Storehouse — это более 250 000 предметов, 350 000 книг и 1 000 архивов. Коллекции охватывают моду, театр, графику, архитектуру, музыку, технологию, поп-культуру и даже гастрономический дизайн. Здесь можно встретить платья Александра Маккуина, архитектурные чертежи Фрэнка Ллойда Райта и редкие книги XVIII века.
Но главное — это не просто витрины. Благодаря услуге Order an Object любой посетитель может заранее «заказать» предмет из фондов и увидеть его вживую в зале просмотра. Это настоящий прорыв в музейной открытости: коллекция больше не «спрятана» от публики, как это принято в классических институциях.
Сердце Storehouse — Weston Collections Hall, вертикальное пространство высотой 20 метров с панорамным видом на все уровни хранилища. Здесь можно буквально почувствовать масштаб культурного наследия и ощутить, как время и стиль наслаиваются друг на друга.
Weston Collections Hall at V&A East Storehouse, opening 31 May 2025. David Parry/PA Media
Русский след: Пикассо, Дягилев и театральный занавес
Одной из самых завораживающих точек притяжения V&A East Storehouse стал театральный занавес к балету Le Train Bleu — постановке Сергея Дягилева 1924 года, вдохновлённой эстетикой Французской Ривьеры и светским отдыхом парижской богемы. Перед нами не просто экспонат, а подлинный артефакт культурной революции начала XX века. Грандиозное полотно — это увеличенная копия картины Пабло Пикассо «Две женщины, бегущие по пляжу», выполненная российским художником Александром Шервшидзе. Пикассо лично оценил мастерство трансформации живописи в сценографию и оставил на занавесе надпись: «Посвящается Дягилеву. Пикассо. 24». Размер — более 10 на 11 метров — делает его крупнейшим сценическим произведением художника, когда-либо представленным в музейном пространстве.
В июне 2025 года в зале Weston Collections Hall, под этим историческим занавесом, прошли специальные выступления English National Ballet. Балетная миниатюра, вдохновлённая оригинальной хореографией Брониславы Нижинской и эстетикой спортивной моды 1920-х, была переосмыслена хореографом Стиной Квагебёр и получила современные нотки — от музыки до адаптированных костюмов в духе Коко Шанель, выполненных из инновационных тканей. Это стало не просто данью истории, но настоящим диалогом с эпохой авангарда, где музейное пространство превратилось в сцену, а зрители — в свидетелей живого художественного действия.
Потолок XV века из испанского дворца — деревянная конструкция ручной резьбы, собранная здесь по частям.
Первая массовая кухня XX века, разработанная Маргарет Шютте-Лихоцки — мать всех современных кухонь, олицетворение функционализма и социального дизайна.
Потолок из Торрихоса, XV век, Испания. Впервые показан публике за последние три десятилетия. Источник: Monocle
В сентябре 2025 года здесь откроется David Bowie Centre for the Study of Performing Arts — обширный архив и выставочное пространство, посвящённое одному из самых влиятельных артистов XX века. Это будет дом для сценических костюмов, рукописей песен, дневников и видеозаписей, позволяющих заново прочитать историю британской музыкальной революции.
Вход в Storehouse бесплатный, работает он ежедневно с 10:00 до 18:00, по четвергам и субботам — до 22:00. И если вы хотите не просто посмотреть на искусство, но понять, как оно живёт, меняется, исследуется и сохраняется — это must-visit для любого, кто интересуется культурой.
Хочется сказать: мы привыкли, что музеи — это храмы. Но Storehouse — это мастерская. И именно в этом его сила.
Керамика, XIX век, Севр, Франция. Источник: MonocleСкульптура Вацлава Нижинского работы Уны Трубридж. Источник: MonocleКонсерватор Стефани Хауэлл регулирует нижнее кимоно, вернувшееся с выставки в V&A Dundee. Источник: Monocle
Inspired by ceremonial tents in South Asia … Marina Tabassum’s pavilion. Photograph: Guy Bell/Shutterstock
В Лондоне открылась 25-я юбилейная постройка проекта Serpentine Pavilion — и это, безусловно, одна из самых тонко прочувствованных за всю историю инициативы. В этом году приглашённым архитектором стала Марина Табассум — звезда южноазиатской архитектурной сцены, лауреатка Aga Khan Award, Soane Medal, Jameel Prize и фигурантка списка «100 самых влиятельных людей мира» по версии Time. Её павильон, получивший название A Capsule in Time, — не просто архитектурный жест, а глубоко философское высказывание об эфемерности, сопричастности и культурной памяти.
В отличие от многих предшествующих павильонов, зачастую экспериментирующих с формой ради визуального эффекта, Марина Табассум строит пространство как повод к диалогу. Четыре арочные деревянные конструкции, покрытые полупрозрачными панелями из поликарбоната, собираются в продолговатую капсулу, в центре которой — двор с посаженным гинкго, отсылающим к восточной философии и образу времени. Свет проникает внутрь, преломляясь в геометрии арок и создавая почти сакральную атмосферу. Эта архитектура работает на уровне ощущений: она дышит, фильтрует, смягчает.
Вдохновением для нее стали «shamiyana» — традиционные южноазиатские шатры, устанавливаемые для торжеств. В них архитектор увидела универсальный образ укрытия, создающего временное, но значимое пространство встречи. Именно эта идея — архитектура как способ собраться вместе — лежит в основе концепции A Capsule in Time.
Moving at imperceptible speed … the brown tinted roof of the pavilion. Photograph: Oliver Wainwright
Кинетика как жест гостеприимства
Одной из уникальных особенностей павильона стала его способность трансформироваться: одна из четырёх арочных секций подвижна и позволяет закрыть внутреннее пространство от погодных условий. Это решение продиктовано не столько технической смелостью, сколько вниманием к функциям павильона: здесь проходят лекции, мероприятия, перформансы. Павильон не демонстрирует мощь инженерной мысли, а тонко подстраивается под потребности человеческого взаимодействия.
Этот подход ярко контрастирует с соседней конструкцией Питера Кука — ярким, нарочито шутливым объектом, напоминающим скетч к корпоративному мероприятию. Такое соседство только подчёркивает зрелость и содержательность работы Табассум: её павильон не стремится развлечь, он приглашает к размышлению.
От экстренного жилья к архитектуре памяти
Для Марины Табассум проект в Лондоне — не просто приглашение на международную сцену (хотя она и без того на ней давно), а возможность выразить архитектурную позицию: ответственную, социальную, укоренённую. В её портфолио — модульные дома для жителей дельты Ганга, построенные из травы и бамбука, мечети без минаретов и мрамора, но с почти монастырской аскезой пространства. И даже этот временный павильон спроектирован с прицелом на «вторую жизнь» — как библиотека. Встроенные книжные полки, заполняемые томами по экологии Бангладеш, поэзии и культуре региона, уже ждут нового адреса.
Dreams of a library … Marina Tabassum. Photograph: Jill Mead/The Guardian
В этом смысле A Capsule in Time не просто постройка. Это этическое высказывание. Архитектура, которая не декларирует ценности, а проживает их вместе с пользователем. Строение, в котором можно — пусть и на короткое время — пережить ощущение общего пространства, где неважны различия.
Проект Serpentine Pavilion, запущенный в 2000 году, из года в год доказывал, что архитектура может быть лабораторией идей, не претендуя на монументальность. За четверть века на лужайке перед галереей вырастали и футуристические коконы, и землянки, и шатры. Но проект Табассум, возможно, впервые за долгое время возвращает павильону его изначальную миссию: быть точкой притяжения, пространством смыслов, а не просто инстаграммным фоном.
В «Капсуле времени» нет стремления поразить — но есть всё, чтобы запомниться.
…не только прогулки по Темзе и пикники в Гайд-парке. Летом город превращается в открытую сцену: театры под звёздами, архитектурные эксперименты, уличные концерты и выставки, которые становятся точками притяжения. Мы собрали лучшие события лета 2025, ради которых стоит купить билет в британскую столицу уже сегодня.
Театр под открытым небом Shakespeare’s Globe
Вряд ли можно найти более атмосферное место для свидания, чем легендарный театр «Глобус». Зрители сидят или стоят прямо внутри амфитеатра, под открытым небом, а сцена буквально окружена публикой. И этим летом здесь можно увидеть вечную классику — «Ромео и Джульетта» (до 2 августа), озорную комедию «Виндзорские насмешницы» (4 июля – 20 сентября) и мощную драму Артура Миллера «Суровое испытание» (до 12 июля). Бонус: 14 сентября состоится эксклюзивный показ «Сна в летнюю ночь».
На лужайке галереи Serpentine South в Кенсингтонских садах открылся кинетический павильон-бестселлер от звезды архитектуры Марины Табассум. Это не просто павильон — это живая архитектура, которая двигается, взаимодействует с солнцем, тенями и временем. Пространство задумано как место для тишины, размышлений и диалога с природой.
📍 Serpentine Pavilion, Kensington Gardens 🗓 6 июня – 26 октября 2025 🔗 Подробнее: serpentinegalleries.org
Летний театр в Regent’s Park
Если вы хотите поймать лето за хвост, отправляйтесь в театр под открытым небом в Риджентс-парке. Здесь и мюзикл «Shucked» (до 14 июня), и мощная постановка «Noughts and Crosses» (28 июня – 26 июля), и музыкальная классика «Brigadoon» (2 августа – 20 сентября). А ещё — балетный вечер «Dream Ballets» с хореографией от звёзд британской сцены (19–22 июня). И не забудьте про детские шоу, включая «The Enormous Crocodile» по сказке Роальда Даля (15 августа – 7 сентября).
Пятничные вечера в Лондонском зоопарке этим летом — это микс из гастрономии, музыки и природы. С 6 вечера до заката — живая акустика из мюзикла «Король Лев», уличная еда со всего света, коктейли на Penguin Beach и пикантные туры «Naughty Nature» для взрослых (да, фауна умеет удивлять). Билеты от £21.50 — обязательно бронируйте заранее.
📍 ZSL London Zoo 🗓 Каждый пятничный вечер в июне и июле 🔗 londonzoo.org
Музыкальная карта метро от TfL
Transport for London перезапускает культовую схему метро как музыкальную карту. Теперь на линиях — не станции, а музыкальные жанры, культовые песни, новые артисты и легендарные клубы. Это не просто арт — это целая выставка, доступная в цифровом формате в Outernet London. Уникальный способ открыть Лондон через музыку, которая его создала.
📍 Outernet London, рядом с Tottenham Court Road 🗺 tfl.gov.uk
Если вам ближе андеграунд и искусство на грани, обязательно посетите выставку в честь Ли Бауэри — героя лондонской ночной сцены, модели Люсьена Фрейда, модного провокатора и визионера. Его яркий, гротескный и дерзкий мир оживает в галерейных залах благодаря архивным материалам, сценическим образам и работам соратников: от Майкла Кларка до Lady Gaga.
Rooftop Cinema Film Club at sunset for Belt and Braces PR at Bussey Building, Peckham, London, Britain on 23 August 2016.
Встретить закат с бокалом шампанского и фильмом на крыше — идеальный план на летний вечер. Rooftop Film Club в Пекхэме и Стратфорде покажет культовые ленты вроде «Crazy, Stupid, Love», «The Godfather» и даже прямую трансляцию гонки Formula 1. Выбирайте мягкие кресла или лав-сид, берите попкорн и наслаждайтесь видом на город.
Если вам нужен глоток природы и море, всего за пару часов от Лондона вас ждут белоснежные утёсы Seven Sisters — одно из самых драматичных природных зрелищ в Англии. Секрет в том, чтобы начать маршрут от станции Seaford — и пройтись по лёгкому маршруту к Cuckmere Haven, где открываются открыточные виды без утомительных подъёмов.
🚂 Как добраться: поезд с London Victoria до Seaford (с пересадкой в Lewes), ~2 часа 🗺 Подробности маршрута
Выставка Kiefer / Van Gogh в Royal Academy
Выставка Kiefer / Van Gogh в Royal Academy
С 29 июня в Royal Academy of Arts — редкая встреча масштабного и личного. Ансельм Киффер, один из самых влиятельных художников XX–XXI века, впервые показывает, как творчество Ван Гога пронизывает его искусство на протяжении всей карьеры. В экспозиции — новые работы Киффера, которые ещё не выставлялись, и подлинный диалог двух гениев, разделённых временем, но связанных страстью к живописи.
