Каждый год появляются новые бестселлеры, но лишь немногие книги становятся культурными ориентирами, переживают поколения и формируют наше мировоззрение. Редакторы Penguin Random House собрали список из 22 произведений, которые составляют «золотой фонд» мировой литературы. Здесь рядом соседствуют английская классика Джейн Остин, философская проза Достоевского и притчи Харуки Мураками.
1. Джейн Остин — Гордость и предубеждение
Один из самых любимых романов английской литературы, впервые опубликованный в 1813 году. История Элизабет Беннет и мистера Дарси — это не только романтический сюжет, но и ироничное исследование социальных условностей. Остин поднимает тему предрассудков, которые мешают героям увидеть друг в друге настоящие чувства. Книга стала образцом психологического романа, в котором любовь переплетается с сатирой на общество.
💡 Интересный факт: Остин опубликовала книгу анонимно под подписью By a Lady, и лишь позже мир узнал её имя.
2. Мэтт Хейг — Полночная библиотека
Современная философская притча, действие которой разворачивается в мистической библиотеке. Каждая книга там — это возможная жизнь героини, выбранная ею при других обстоятельствах. Путешествуя по альтернативным судьбам, она понимает ценность настоящего. Роман стал особенно популярным во время пандемии, когда многие задавались вопросом о смысле и хрупкости жизни.
💡 Роман стал мировым бестселлером в пандемийные годы, когда многие читатели искали ответы на экзистенциальные вопросы.
3. Фёдор Достоевский — Братья Карамазовы
Великий русский роман, опубликованный в 1880 году и ставший последним произведением писателя. В центре сюжета — история отца и трёх сыновей, а вместе с ней — глобальные вопросы веры, свободы, преступления и искупления. Это произведение не только о семейных конфликтах, но и о драме человеческой души. В нем заключена философия Достоевского о добре и зле, о божественном и земном.
💡 Книга вышла в 1880 году и стала последним произведением Достоевского — он умер вскоре после её публикации.
4. Джоан Дидион — Год магического мышления
Личный рассказ писательницы о переживании утраты после внезапной смерти мужа. Дидион соединяет автобиографию, философию и репортаж, превращая горе в предмет глубокого анализа. Книга стала универсальным текстом о том, как человек справляется с памятью и болью. Её искренность сделала произведение одним из самых значимых мемуаров XXI века
💡 Интересный факт: книга получила Национальную книжную премию США и была поставлена на Бродвее.
5. Та-Нехиси Коутс — Между миром и мной
Книга в форме письма отца сыну, где автор делится личным опытом о том, каково быть сегодня чернокожим американцем. На страницах произведения речь идёт о расовой несправедливости, с которой приходится сталкиваться каждый день, о полицейском насилии, истории рабства и гражданской войне. Трудный разговор о сложностях и проблемах, которые до сих пор не решены в современном обществе.
💡 После выхода книги Коутса сравнивали с Джеймсом Болдуином — классиком афроамериканской литературы.
6. Донна Тартт — Тайная история
Роман, вышедший в 1992 году, сразу стал культовым. В центре — студенты, увлечённые античной философией и совершающие преступление, которое разрушает их жизни. Тартт создаёт атмосферу элитарного знания, красоты и моральной деградации. Это произведение о соблазне интеллекта и цене нарушения границ.
💡 Интересный факт: Донна Тартт работала над романом почти 10 лет.
7. Габриэль Гарсиа Маркес — Любовь во время чумы
История Флорентино Арисы и Фермины Дасы, чья любовь растянулась на пятьдесят лет. Маркес показывает, что время не разрушает настоящих чувств, а превращает их в легенду. Роман наполнен магическим реализмом, где любовь становится выше смерти. Это книга о стойкости и человеческой преданности.
💡 Прототипом героини Фермины стала жена Маркеса, с которой он прожил более 50 лет.
8. Тони Моррисон — Самые голубые глаза
Дебютный роман лауреата Нобелевской премии, опубликованный в 1970 году. История девочки Пеколы, мечтающей о голубых глазах, раскрывает трагедию расизма и культурного отвержения. Моррисон показывает, как общество формирует представления о красоте и ценности. Книга стала символом борьбы за право на идентичность.
💡 Это был дебют Моррисон, которая позднее получила Нобелевскую премию.
9. Томми Орэндж — Там-там
Современный роман о коренных американцах, чьи судьбы сходятся на большом празднике пау-вау в Окленде. Автор соединяет двенадцать голосов в единый хор, создавая панораму современного опыта. Книга поднимает вопросы идентичности, истории и боли сообщества. Она стала важным голосом в современной американской литературе.
💡 Дебют Орэнджа сразу стал лауреатом престижных литературных премий.
10. Дж. Р. Р. Толкин — Братство кольца
Первая часть «Властелина колец», одного из величайших фэнтези-эпосов XX века. История о хоббите Фродо, которому доверено уничтожить Кольцо Всевластья. Толкин создаёт целую мифологию с языками, историей и философией. Роман стал универсальной метафорой борьбы добра и зла.
💡 Толкин переписывал текст более 12 лет, стремясь к идеальной структуре.
11. Джордж Сондерс — Десятое декабря
Сборник рассказов, где повседневные ситуации превращаются в философские притчи. Сондерс соединяет сатиру, гротеск и глубокую человечность. Его герои одновременно смешны и трагичны. Книга учит видеть ценность простых вещей и человеческой доброты.
💡 Книга вошла в список лучших по версии The New York Times.
12. Кадзуо Исигуро — Остаток дня
История дворецкого Стивенса, оглядывающегося на прожитую жизнь и упущенные возможности. Роман о долге, памяти и цене преданности. Исигуро показывает, как идеалы могут разрушить судьбу человека. Стиль книги сдержан и элегантен, как сам её герой.
💡 В 1993 году книгу экранизировал Джеймс Айвори — с Энтони Хопкинсом и Эммой Томпсон.
13. Марк Аврелий — Наедине с собой. Размышления
Записки римского императора, которые он вёл для самого себя. В них — размышления о добродетели, стойкости, природе человека и смысле жизни. Тексты, созданные почти 2000 лет назад, звучат поразительно современно. Это один из главных трудов стоической философии.
💡 Текст никогда не предназначался для публикации — это были личные записи.
14. Рут Одзеки — «Моя рыба будет жить» (в оригинале «Повесть о временном существе»)
История японской школьницы и писательницы, чьи судьбы пересекаются через дневник, найденный после цунами. Роман исследует тему времени, памяти и человеческих связей. Одзеки сочетает элементы японской культуры и западной литературы. Книга стала символом глобального диалога культур.
💡 Книга была номинирована на Букеровскую премию.
15. Сью Монк Кидд — Тайная жизнь пчёл
Роман о девочке Лили, которая находит приют у сестёр-пчеловодов в Южной Каролине 1960-х. История о взрослении, поиске любви и женском сообществе. Кидд создаёт атмосферу магического реализма через метафору пчёл и мёда. Книга стала символом силы женской солидарности.
💡 Роман был экранизирован в 2008 году с Дакотой Фэннинг и Куин Латифой.
16. Энтони Марра — Созвездие жизненно важных феноменов
Роман о войне в Чечне, где врач спасает девочку-сироту. Это история о сострадании и любви на фоне насилия и страха. Марра показывает, что человечность сохраняется даже в самых трагических обстоятельствах. Книга стала важным голосом о войне в современной литературе.
💡 Книга получила международное признание и переведена на десятки языков.
17. Джумпа Лахири — На новой земле
Сборник из восьми рассказов о семьях индийской диаспоры. Лахири показывает, как культурные различия влияют на судьбы людей. Это истории о любви, потере и идентичности. Автор соединяет тонкую психологию и социальную проблематику.
💡 Лахири — обладательница Пулитцеровской премии.
18. Харуки Мураками — Кафка на пляже
Сюрреалистический роман, где подросток-беглец и старик, умеющий говорить с кошками, оказываются связаны мистическим образом. В книге соединяются мифы, сны и философские размышления. Мураками создаёт мир, где реальность и воображение неразделимы. Это одно из самых загадочных произведений автора.
💡 В книге звучит множество отсылок к музыке и философии — от Шуберта до Хайдеггера.
19. Халед Хоссейни — Бегущий за ветром
История дружбы и предательства двух мальчиков в Афганистане. На фоне политических катастроф личная драма превращается в метафору целой страны. Хоссейни пишет о вине, искуплении и надежде. Роман стал первым англоязычным бестселлером афганского автора.
💡 Это первый англоязычный роман афганского автора, ставший мировым бестселлером.
20. Джулия Альварес — Время бабочек
Роман о сёстрах Мирабаль, которые боролись против диктатуры Трухильо в Доминиканской Республике. История о смелости, любви и цене свободы. Альварес возвращает голос женщинам, ставшим символом борьбы. Книга объединяет документальность и художественный вымысел.
💡 В 1999 году роман был экранизирован с Сальмой Хайек.
21. Эми Тан — Кухонный бог и его жена
Семейная сага о тайнах, которые матери и дочери скрывают десятилетиями. История о травме, памяти и примирении. Тан показывает, как культура и личный опыт влияют на отношения поколений. Роман стал одним из самых известных произведений китайской диаспоры в США.
💡 Роман продолжает традиции магического и семейного эпоса китайской диаспоры.
22. Арундати Рой — Бог мелочей
История индийской семьи, где личная трагедия детей открывает социальные и политические раны общества. Рой исследует тему запретной любви, кастовой системы и судьбы женщин. Книга сочетает психологическую глубину и политическую остроту. Она стала современной классикой и принесла автору мировую известность.
💡 Книга принесла автору Букеровскую премию в 1997 году.
До 16 ноября 2025, V&A South Kensington, The Sainsbury Gallery
Грандиозная ретроспектива посвящена эволюции дома Cartier с начала XX века. Более 350 экспонатов – от исторических драгоценных камней до культовых часов и браслетов – иллюстрируют, как ювелиры превратили мастерство в искусство. Среди знаковых предметов – браслет «Пантера» 1978 года, тиары начала века, часы «Crash» 1967 года и знаменитое ожерелье, созданное для махараджи Патиалы. Выставка уже распродана, но члены клуба V&A могут посетить её без ограничений.
Crash wristwatch, Cartier London, 1967. Cartier Collection. Photography: Vincent Wulveryck for Cartier Collection
Panthère clip brooch, Cartier Paris, 1949. Sold to the Duke of Windsor, Cartier Collection. Photography: Nils Herrmann for Cartier Collection
Marie Antoinette Style
Antonietta, 2005, by Manolo Blahnik
20 сентября 2025 – весна 2026, V&A South Kensington, Галереи 38 и 39
Погружение в миф о Марии-Антуанеттеи её эстетике. В экспозиции – портреты королевы, мебель из дворца Сен-Клу, редкие аксессуары и платья XVIII века, а также неожиданные отсылки к её стилю в XX–XXI веках: Jeanne Lanvin, Manolo Blahnik и фотосессия Кейт Мосс для Vogue US. Отличный шанс увидеть, как легенда превращается в модный язык.
Armchair, Jean-Baptiste-Claude Sené, almost certainly part of a suite made for Queen Marie-Antoinette’s cabinet de toilette at the Palace of Saint-Cloud, Paris, 1788 Dress, ‘Robe de Style’, Jeanne Lanvin, 1922 – 23, Paris, France
David Bowie Centre
Постоянно, V&A East Storehouse, Hackney Wick
Новое пространство, где хранится архив Дэвида Боуи: рукописные тексты песен, гитара Harptone, костюмы Ziggy Stardust и редкие фотографии. Здесь также проходят кураторские показы — первая подборка составлена Найлом Роджерсом и группой The Last Dinner Party. Дополнением стала творческая зона для посетителей.
Handwritten lyrics for song ‘Win’ from album ‘Young Americans’, written by David Bowie, 1974. Costume for ‘The Man Who Sold the World’ performance by David Bowie, designed by Mark Ravitz and David Bowie, 1979, New York, US
Design & Disability
Squeeze Chair (chaise longue), by Wendy Jacob, inspired by Temple Grandin, 1998
7 июня 2025 – 15 февраля 2026, V&A South Kensington
Выставка исследует, как дизайн помогает сделать мир более инклюзивным. Здесь представлены архитектурные решения, предметы моды, мебели и фотографии, которые переосмысляют стандарты комфорта и доступности. Особый интерес вызывают проекты, созданные самими людьми с инвалидностью, демонстрирующие креативность и социальное значение дизайна.
‘The best lovers are good with their hands’ by Harry McAuslan, issued by AIDS Ahead part of the British Deaf Association, 1992
Интерактивная выставка для всей семьи предлагает новое прочтение Древнего Египта. Артефакты, поп-культура и дизайн помогают понять, как формировался визуальный язык цивилизации: от символики цветов до быта и ритуалов.
Джорджо Армани в выставочном пространстве Armani/Silos, 2015 год.
В начале сентября мир прощается с Джорджо Армани — «Re Giorgio», человеком, который изменил язык современной эстетики и оставил Милану целые институции, работающие на культуру. Город объявил траур в день его похорон — редкий жест, обычно адресованный государственным деятелям, а не дизайнерам. Это точная мера масштаба влияния.
Мода в музее: прецедент Гуггенхайма
Осенью 2000-го Гуггенхайм в Нью-Йорке отдал всю спиральную рампу под выставку «Giorgio Armani». Выставка давала не линейный, а тематический срез — как его «мягкая» конструкция костюма перестраивала фигуру и поведение, а вместе с ними и визуальную культуру конца XX века. Пространство оформил Роберт Уилсон: театральная инсталляция из света, пустот и «парящих» манекенов превратила музей в большой «чёрный кабинет» для чтения формы и фактуры. Для арт-мира это был поворотный момент: кураторами выступили Джермано Челант и Гарольд Кода, а предметом анализа стала эстетика живого бренда.
Giorgio Armani x Robert Wilson
Silos работает как полноценный арт-хаб: в 2019-м здесь показали ретроспективу Тадао Андо«The Challenge» — первый архитектурный проект площадки, который параллельно рассказывал и о создании Armani/Teatro. Формальная строгость экспозиции (чертежи, макеты, фотосерии) резонировала с эстетикой Армани — диалог архитектуры, моды и экспографики случился «на равных».
Да, проект сопровождали споры о финансировании — ещё одна примета эпохи, когда музеи переопределяли границы между модой, дизайном и «большим искусством». Но именно масштаб и серьёзность постановки в Гуггенхайме закрепили право моды на музейный формат — с полноценной кураторской оптикой, а не в качестве «приложения» к живописи или фотографии.
От выставки к инфраструктуре: Armani/Teatro и Armani/Silos
Театр Армани в Милане. Фото: Giorgio Armani.
Армани рано понял: чтобы мода говорила на равных с искусством, ей нужны свои площадки и своя архитектура. В конце 1990-х он поручил Тадао Андо преобразовать бывшую шоколадную фабрику на улице Бергоньоне — так появился Armani/Teatro, идеальная «камера» для показа тишины, света и линий. Минимализм Андо стал естественной рамой для минимализма Армани.
Джорджо Армани с архитектором Тадао Андо, автором проектов Armani/Silos и Armani/Teatro в Милане. Фотография: Roger Hutchings)
В 2015 году напротив Teatro открылся Armani/Silos — постоянное выставочное пространство в реконструированном зернохранилище 1950-х. Здесь хранятся и экспонируются 600+ образов, а саму архитектуру Армани задумал как «базилику одежды»: бетон, воздух, высокая пустота и свет — чтобы ткань читалась как рисунок, а крой — как ритм. Это уже не «музей бренда», а культурный узел Милана с собственной программой.
Экспозиция в Armani/Silos: 150 платьев из коллекций Giorgio Armani Privé, отражающих 20 лет высокой моды.
Визуальная культура: фотография, кино и новый язык изображения
Silos системно работает с фотографией: в 2020-м Армани лично курировал выставку Питера Линдберга«Heimat. A Sense of Belonging» (с показом фильмов и редких серий), а в 2023-м открыл ретроспективу Альдо Фаллая — человека, с которым он с 1970-х строил образ Armani в печати и наружной рекламе. Эти проекты — пример того, как дизайнер выступает не просто заказчиком снимков, а со-автором визуального нарратива города.
Отрывок из фильма «Неприкосаемые», 1987.Everett Collection / Alamy
В кино Армани сделал, пожалуй, самый заметный вклад в пластическую драматургию 1980-х. «American Gigolo» (1980) превратил его «мягкий пиджак» и приглушённые тона в синтаксис эротизированной современности — кадр буквально «заиграл» за счёт тактильности тканей и скорости силуэта. А в «Неприкасаемых» (1987) его костюмы для героев задали новую интонацию исторического фильма — не музейную реконструкцию, а стайлинг с авторской оптикой. Это тот случай, когда костюм становится движком режиссуры.
Отрывок из фильма American Gigolo, 1980.Alamy
К предметной рефлексии над собственным методом Армани пришёл через кино тоже: короткометражка Мартина Скорсезе «Made in Milan» (1990) — не рекламный ролик, а портрет художника труда, который строит дисциплину из миллиметров и пауз. Фильм стал редким документом о процессе, где модный показ читался как сценография в чистом виде.
Патронаж и культурная память
Важно, что Армани не ограничивался «своей» историей. В 2014 году он профинансировал в Пинакотеке Брера выставку Донато Браманте — жест, сдвинувший корпоративную благотворительность в сторону поддержки классического наследия. Для модного дома это редкая траектория: работать не только на современность, но и на фундамент города.
Кадры из Armani/Archivio — цифрового архивного проекта, созданного к 50-летию бренда.
В 2025-м бренд открыл публичный цифровой архив Armani/Archivio и готовил большой показ в самой Брере — первый модный проект в истории институции. Даже если эти события сегодня читаются как эпилог, их смысл не меняется: Армани последовательно превращал частную историю в общее культурное достояние — с доступом для исследователей и горожан.
Вклад Джорджо Армани в искусство — это не только эстетика «тихой роскоши», пересобравшая глаз и телесность конца XX века. Это ещё и создание институций: музейных форматов (Гуггенхайм), архитектурных площадок (Teatro, Silos), выставочных программ (Линдберг, Фаллай, Андо) и моделей патронажа (Браманте в Брере). Он не просто «привёл» моду в музеи — он научил музеи говорить с модой на одном языке. В этом смысле его наследие — не бренд и не гардероб, а инфраструктура для будущих диалогов между модой, архитектурой, фотографией и кино.
Джорджо Армани в 1970-е годы. Первая мужская коллекция его бренда вышла в октябре 1975 года. Фотография: Adriano Alecchi/Mondadori via Getty Images.
В 17 лет она поступила в Московский государственный академический художественный институт им. В.И. Сурикова при Российской академии художеств — один из самых престижных художественных вузов постсоветского пространства. В 22 — выиграла грант в Royal College of Art в Лондоне. В 24 — переехала в Великобританию по визе таланта (Global Talent Visa) и осталась там жить и работать. Сегодня картины Азизы Магомедовой, уроженки Шымкента, выставляются в Казахстане, Кыргызстане, Франции, Испании, Китае, Канаде и Великобритании.
Мы поговорили с Азизой о том, как устроен путь художника из провинциального казахстанского города до международных выставок, что на самом деле представляет собой виза таланта и почему бумажную работу лучше не делать самому.
Вы поступили в Московский государственный академический художественный институт им. В.И. Сурикова в 17 лет. Как в вашей жизни в Шымкенте появилось решение ехать поступать именно туда?
Я рисовала с пяти лет, но именно в художественной школе в Шымкенте один из педагогов — Виктор Николаевич, я до сих пор ему благодарна — сказал моим родителям прямым текстом: «Её нужно везти в Москву, здесь ей учиться больше нечему». Мне было 15, когда мы впервые поехали на разведку — посмотреть институт, поговорить с приёмной комиссией, понять, что вообще нужно для поступления. Два года я готовилась почти без выходных: рисунок, живопись, композиция, плюс дополнительно занималась в Алматы с преподавателем, который сам заканчивал «Суриковку». Родители волновались — 17 лет, чужой город, никого из знакомых. Но мама сказала фразу, которую я запомнила: «Лучше я буду переживать за тебя в Москве, чем ты будешь жалеть здесь всю жизнь». С этим напутствием я и поехала сдавать экзамены.
«Суриковка» славится жёсткой академической школой и высокой конкуренцией. Каково было учиться там в 17–18 лет, когда большинство однокурсников старше?
Честно — первый год был шоковым. Конкурс на живопись был больше 20 человек на место, а сама программа построена так, что тебя буквально разбирают по кирпичикам и заново собирают: академический рисунок по 6–8 часов, постановки с гипсами, потом с живой моделью, бесконечная штудия анатомии. Многие однокурсники были на три-четыре года старше, некоторые уже успели отучиться в других вузах и пришли осознанно.
Я первое время комплексовала, что «маленькая», но именно это заставляло больше работать. Самым важным уроком стал не рисунок как таковой, а дисциплина: в институте не прощают лень, там либо ты выстраиваешь режим и работаешь каждый день, либо отчисляешься после первой сессии. Это осталось со мной на всю жизнь — я до сих пор работаю в мастерской практически каждый день, без выходных «по вдохновению».
«Профиль» (2018), Азиза Магомедова
В 22 года вы получили грант на программу MA Painting в Royal College of Art — один из ведущих художественных вузов мира. Как проходил отбор и что стало решающим в вашей заявке?
Отбор в RCA — это несколько этапов: сначала портфолио из 15–20 работ, потом эссе о собственной художественной практике, а после — очное интервью с преподавателями факультета живописи. Меня тогда просили объяснить не «что я рисую», а «почему я рисую именно так» — это совсем другой язык описания искусства, к которому московская школа меня не готовила. Я показала серию работ о телесности и памяти, написанную ещё в Москве, и, кажется, комиссию зацепило именно то, что за академической техникой стоял личный, почти дневниковый сюжет.
Грант покрывал большую часть обучения — без него поездка была бы просто невозможна, стоимость программы для международных студентов огромная. Когда пришло письмо с подтверждением, я, помню, перечитывала его раз семь, не веря, что это не ошибка.
Чем учёба в Лондоне принципиально отличалась от московской академической школы?
Это два разных мира. В «Суриковке» тебе годами дают ремесло — руку, глаз, академическую базу, и это бесценно. В RCA почти никто не учит «как рисовать» — там учат думать: зачем ты это делаешь, для кого, в каком контексте существует твоя работа. Первые месяцы я растерялась — привычной структуры «задание — постановка — оценка» просто не было, вместо этого — еженедельные критические разборы (crit), где твою работу препарируют десять человек одновременно, и нужно уметь её защищать словами, а не только кистью.
Зато именно там я перестала бояться экспериментировать с масштабом, материалом, инсталляцией — вещами, на которые в академической системе просто не было времени и разрешения.
После выпуска вы решили остаться в Великобритании и оформили визу таланта. Расскажите, как устроена эта виза для художников — кто и зачем может её получить?
Global Talent Visa — это виза для людей, которые могут подтвердить свою квалификацию и достижения в конкретной сфере: наука, технологии, а также искусство и культура. Для художника процесс идёт в два шага. Сначала нужно получить эндорсмент — официальное подтверждение от уполномоченной организации, для творческих профессий это, как правило, Arts Council England. Им нужно доказать, что ты уже состоявшийся или подающий большие надежды художник: выставки, публикации, рекомендательные письма от кураторов и институций, документы об образовании, пресса о твоих работах.
И только после того как эндорсмент одобрен, подаётся уже сама виза в Home Office. Это не гарантированная рабочая виза «по диплому» — её действительно нужно заслужить портфолио и историей.
«Граница» (2020), Азиза Магомедова
Где вы искали информацию о процессе оформления? Многие боятся, что разобраться в такой бюрократии самостоятельно почти нереально.
Очень много бесплатной информации когда-то было в телеграм-группе «Философский пароход» — там многие делились своими историями, успешными и не очень. Также советую читать Reddit: там сейчас много актуальной информации.
Как творческий человек, я не очень люблю разбираться с документами, поэтому этот вопрос я доверила globali.uk.
Что оказалось самым неожиданным в процессе получения визы?
Что документов, доказывающих твою «выдающуюся» практику, всегда кажется недостаточно — даже когда у тебя за плечами грант в RCA и участие в международных выставках, всё равно есть ощущение, что комиссия попросит что-то ещё.
Приятно удивило, что решение по эндорсменту в моём случае пришло быстрее, чем я ожидала — я готовилась ждать несколько месяцев, а ответ получила заметно раньше. И ещё неожиданность: сама виза по этому пути даёт довольно много свободы — можно работать не только по найму, но и как самозанятый художник, что критично важно для творческой профессии.
Вы упомянули Arts Council — расскажите, как эта организация помогает художникам вроде вас после переезда?
Arts Council England — это национальный орган, который распределяет государственное и лотерейное финансирование на культуру и искусство в Англии, и для художников это не только эндорсмент для визы, но и отдельная система грантов — например, Developing Your Creative Practice, на которую может подаваться практически любой практикующий художник вне зависимости от гражданства, если он живёт и работает в Англии.
Это огромная разница по сравнению с постсоветским пространством, где такая системная институциональная поддержка независимых художников встречается гораздо реже. Я подавала заявку на один из таких грантов уже после переезда — на исследовательскую часть нового проекта, и сам процесс подачи оказался на удивление прозрачным: понятная форма, чёткие критерии оценки, обратная связь даже в случае отказа.
«Вдаль» (2020), Азиза Магомедова
Сегодня ваши работы показывают в Казахстане, Кыргызстане, Франции, Испании, Китае, Канаде и Великобритании. Какая из этих выставок запомнилась больше всего и почему?
Наверное, групповая выставка в Алматы — просто потому что это было первое возвращение с работами «домой» после Лондона, и было волнительно показать зрителю, который знал меня ещё девочкой из художественной школы, а не только «выпускницей RCA». А из зарубежных — небольшая выставка в Барселоне, где я впервые увидела, как совершенно незнакомые люди, не читавшие экспликацию, считывают сюжет моих работ через телесность и цвет, без языка и контекста. Это подтвердило то, во что я верю: живопись способна говорить поверх слов.
Меняется ли восприятие ваших работ в зависимости от страны и культурного контекста?
Да, очень заметно. В Центральной Азии зрители чаще спрашивают про идентичность, корни, «казахскость» в работах — это резонирует с их собственным опытом. В Европе разговор обычно смещается в сторону формы, техники, отсылок к истории живописи. В Китае, например, меня удивило, насколько внимательно и подробно там обсуждают именно материал и фактуру — там очень развитая культура смотрения на живопись как на ремесло.
Мне нравится, что одна и та же работа может вызывать настолько разные разговоры — это как раз то, ради чего интересно показываться в разных странах, а не оставаться в одном культурном пузыре.
Как бы вы сами описали главную тему или идею, которая проходит через ваши картины?
Если коротко — память тела. Меня давно интересует, как опыт, травма, привязанность и место, где ты вырос, буквально «записываются» в теле: в жесте, позе, взгляде. Я много работаю с фигуративной живописью, но избегаю прямого портрета — мне важнее состояние, чем сходство. В последних сериях добавилась тема границы и перемещения — это, конечно, прямое следствие моего собственного опыта переезда: Шымкент — Москва — Лондон.
Что для вас самое сложное в жизни художника-эмигранта — совмещать творчество с адаптацией в новой стране?
Самое сложное — это, как ни странно, не адаптация в культурном смысле, а экономика профессии. В первые годы после RCA приходилось совмещать собственную практику с преподаванием и оформительскими заказами, чтобы просто оплачивать мастерскую в Лондоне — это один из самых дорогих городов для художника.
Плюс постоянно живёшь на два, а то и три культурных кода одновременно, и иногда трудно понять, на каком языке вообще думать о собственной работе — на русском, английском или через казахские образы детства. Но именно из этого напряжения, мне кажется, и вырастает что-то настоящее в искусстве.
Что бы вы посоветовали молодым художникам из Казахстана и Центральной Азии, которые мечтают о международной карьере?
Не ждать «идеального момента» и не бояться показывать незрелые работы — портфолио строится через выставки, а не наоборот. Изучать гранты и резиденции заранее, а не в последний месяц перед дедлайном — многие институциональные возможности требуют подготовки за полгода-год. И отдельно — не бояться делегировать бюрократическую часть: визы, гранты, юридические формальности — это отдельная профессия, и совершенно нормально доверить её специалистам, чтобы самому оставаться в мастерской, а не в очередях и формах.
OFFBEATS STUDIO Vienna, 14 августа 2025 – дата и место, где в буквальном смысле соскальзываешь с привычного восприятия. Арт-группа Blackout(Валерия Лакрисенко и Александр Белов) представила свою новую выставку «at the bottom of nature», и это не просто выставка. Она предлагается взглянуть на природу как на идеологический драйвер – механизм, через который общество формирует мифологизированные системы ценностей, основанные на иерархии и видовых различиях. Опираясь на исследования современной антропологии, выставка проблеманизирует онтологические основания идеологий с подобными установками.
В пространстве OFFBEATS STUDIO встречают не стены, а поры – проницаемые, дышащие, насыщенные невидимыми вопросами. Где заканчивается природа и начинается культура? Насколько возможно говорить о их стабильных границах и необходимы ли они? Где заканчиваюсь «я», и начинается «другой»? Где заканчивается природа и начинается человек?
Именно такие вопросы запускают выставку Blackout как медленную машину сомнения. Коллектив, переехавший из России в Австрию в 2022 году, не просто сменил географию – они перезапустили инструментарий наблюдения. Их интереспоставить под сомнение логики и аргументацию политических течений оправдывающих неравенство, через его представление как естественного состояния для мира. Критически рассмотреть традиционное онтологическое утверждение, что существует единый мир для «всех его обитателей», но c множеством культурных видиней этого мира.
Их ранняя практика, вдохновлённая этнометодологией, была исследованием повседневного как политического. И теперь, спустя несколько лет, Blackout – проблематизирующиеего основания. Буквально. Тело зрителя начинает резонировать с голосами, скрипом кожи, щелчками суставов, сдавленным воздухом.
В этом проекте нет центрального объекта, нет нарратива – зато есть «возможность побыть мхом». Буквально. Тело зрителя начинает резонировать с голосами, скрипом кожи, щелчками суставов, сдавленным воздухом. Манифест выставки, размещённый в пространстве погружает в сенсорное плавание, в котором границы между видами, идентичностями и политическими телами – условны, плавающи, нестабильны.
Теоретическим хребтом выставки становится критика эссенциализма – понимании мира, теоретическая установка, приписывающая сущностям мира неизменный набор качеств и свойств. Предполагая, что у всех объектов и субъектов есть некие «истинные», природные предназначения, установки, которым нужно следовать. Blackout идут против этого, они деконструируют идеи естественного, которые инертно пронизывают нашу повседневность.
Особое место в выставке занимает критика онтологий на которых выстраиваются идеологии утверждающие неравенство, иерархии.
Упоминание антрополога Эдуардо Кона – не случайно. Его развитие идей «онтологического поворота», в сторону проблематизации корректности проведения границы между «культурой» и «природой», стало основой для работы над выставкой. Здесь природа – не фон, не идиллия, а ресурс выступающий топливом для идеологий постулирующих неравентсво как естественное, требующий переосмысления. Для переоткрытия себя, мира и отношений которые мы выстраиваем с ним. Для надежды на наступление общего эгалитарного будущего для человеческих и нечеловеческих агентов.
Blackout, кажется, справляются с задачей невозможного: они создают пространство, в котором природа – это не пейзаж, а спор. Не утешение, а тревога. Не миф, а коллективное тело, в котором каждый – не один.
С 5 сентября по 11 октября 2025 года Marylebone Theatre примет премьеру «Seagull: True Story» — истории, где Чехов становится фоном для драмы о свободе, поиске себя и выживании. Постановка, рождённая в Нью-Йорке, выходит на британскую сцену с локальными акцентами: в роли Кона — Дэниэл Бойд, Аркадина — Ингеборга Дапкунайте. В музыкальной основе спектакля — тексты Noize MC, а в постановке задействована международная команда артистов и дизайнеров.
Мы поговорили с основательницей MART Foundation и продюсером проекта Софьей Капковой и режиссёром Александром Молочниковым — о личных и творческих переломах, смелости менять всё и о том, как превращать собственную историю в театр.
Софья Капкова, продюсер «Seagull: True Story», основательница MART Foundation
Софья Капкова
Софья, до недавнего времени MART Foundation в основном занимался contemporary dance и документальным кино. Как вы пришли к театру?
— Я бы не сказала, что это было решение – скорее реакция. После событий февраля 2022 года я оказалась в Нью-Йорке, с ребёнком, без поддержки, без планов. Это был классический опыт иммиграционной травмы. И в этот момент я поняла: чтобы не развалиться, нужно снова делать то, что имеет смысл.
Так появился спектакль Our Class – пьеса польского драматурга Тадеуша Слободзянека. История польского местечка, где однажды соседи, бывшие одноклассники, сожгли заживо 1600 человек, евреев, с которыми вместе росли. Мы поставили пьесу в Нью-Йорке, на английском, с американским актёрским составом. Это был способ проговорить свою боль, свою вину, свою эмиграцию – но через чужой опыт и уже существующий текст. Для меня это был процесс исцеления. Я рыдала на каждом показе. Через слёзы приходило принятие.
The cast of Our Class, a play by Tadeusz Słobodzianek. Photo by Pavel Antonov.
Как в этой точке возникла «Чайка»?
— Саша Молочников пришёл с этой идеей довольно давно. Сначала я сказала: «Я не потяну». У меня не было сил и ресурса. Я только запустила спектакль Our Class. Потом он сделал несколько воркшопов. Я пришла на последний и поняла – в этой «Чайке» есть потенциал. Это не Чехов в привычном понимании. Это спектакль про режиссёра, который пытается поставить «Чайку» в другой стране, в новой реальности, где привычные коды перестали работать. Это история о трансформации и попытке сохранить себя.
Я сказала: давай делать. Его продюсер ушёл, осталась я. На каком-то этапе это стало кризисным менеджментом: нужно было собрать всё заново, перезапустить процессы, но сохранить замысел.
Это была командная работа. Без команды спектакль не случился бы.
Софья Капкова и Александр Молочников
Почему выбрали именно Лондон?
— Это было логично. Спектакль на английском, написан американским драматургом, с интернациональной повесткой. В Нью-Йорке у нас были отличные рецензии и sold out каждый вечер. Но дальше нужно было двигаться. Лондон – театральная столица Европы, публика здесь готова к эксперименту.
Это не гастроли на пару вечеров. Мы будем играть шесть недель. В лондонской версии появится актёр Дэниэл Бойд в роли Кона, а Аркадину сыграет Ингеборга Дапкунайте. Это уважение к локальной аудитории. Но суть постановки останется прежней.
В чём для вас разница между американским и британским театральным контекстом?
— В США публика привыкла к очень динамичным постановкам: быстрое развитие, яркие ходы, эмоциональные всплески. В Британии сильна театральная традиция, здесь готовы слушать, вникать в текст, ценить паузы. Для нас важно было найти баланс, чтобы спектакль был органичен в обоих контекстах — не потерял глубину, но и не казался медленным там, где публика ждёт энергии.
О чём для вас этот спектакль?
— О боли, о потере, о движении вперёд. Даже если ты потерял всё, даже если на грани, можно встать и идти. Это о том, как сложно встроиться в новую систему координат. И да, он местами смешной, но это смех там, где уже всё болит.
Что для вас значит быть продюсером в таком проекте?
— Я не режиссёр. Я соединяю людей, помогаю материалу случиться. Я вижу потенциал, собираю команду, нахожу ресурсы, и позволяю проекту расти самостоятельно. Иногда возвращаюсь, как с «Чайкой». Мне важно, чтобы этот проект достучался до людей. Это не только о России. Это о каждом, кто потерял опору и учится снова дышать.
Как вы лично проживаете этот проект?
— Для меня это не просто работа. Это способ понять, что я всё ещё могу что-то создавать, даже когда всё вокруг рушится. Один английский профессор сказал мне, когда я только переехала и переживала процесс эмиграции: «Вы как лошадь, которая всегда мчалась. Но теперь вы в новом лесу. Если продолжите нестись – погибнете. Умная лошадь сначала останавливается, прислушивается, принюхивается – и только потом идёт». Это очень про меня.
Александр Молочников, режиссёр «Seagull: True Story»
Александр Молочников
«Seagull: True Story» основана на вашем опыте в МХТ. Когда вы поняли, что личная история может соединиться с чеховскими темами и стать художественным приёмом, а не мемуаром?
— Мы начинали с другой истории — это была «Чайка» в отеле «Челси», центре андеграунд-культуры Нью-Йорка 80-х. Но после первого воркшопа стало ясно, что одной адаптации, ещё одной версии чеховского текста, недостаточно, чтобы «взорвать танцпол». Однажды я рассказывал свою историю отъезда из России очень известному (правда, ныне «закэнселенному») сценаристу, и он сказал: «Вот это история! Пусть «Чайка» будет только фоном, как Гамлет у Стоппарда: мы иногда видим какие-то сцены — на репетициях или ещё как-то, — но сам сюжет будет свежим». Тогда стало ясно, что первая часть — русская — почти готова. Дальше мы два года мучились со второй, пока она просто не произошла с нами.
В вашей постановке Кон — новый Треплёв, разочарованный системой и ищущий свободу. Почему для этой метафоры снова выбрана чеховская «Чайка», а не другой образ?
— «Чайка» – пьеса о режиссёре (ну, можно сказать, о писателе, но он же и поставил свою пьесу). К тому же это пьеса, с которой, по сути, начался век режиссёрского театра. Сегодня, когда не стало Юрия Бутусова, это особенно остро чувствуется. В его жизни, кстати, эта пьеса тоже стала поворотной. Но дело даже не в этом, а в том, что симбиоз Станиславского с Чеховым в работе над этой пьесой начал тот театр, где режиссёр не менее важен, чем автор. Кон — именно режиссёр, и это буквально помогает ему выжить в сегодняшнем мире. Это его сверхспособность, поэтому он и ставит «Чайку». Такая вот матрёшка.
Сцена из спектакля Seagull: True Story,
Ваш герой на грани самоубийства, между корнями и «американской мечтой». Насколько это отражает вас, и что вы переосмыслили, работая в США?
— Много чего. И ценность тех самых корней, которые совсем иные (а иногда кажется, будто их нет) в США. И ценность людей, с которыми ты работаешь, которые тебя понимают, говорят с тобой на одном языке. Я вообще не суицидальный тип, в отличие от Треплёва, но был, пожалуй, один момент, когда я думал: «Так… значит, крыша моего дома — это 57-й этаж. Неплохой полёт!». Это было, когда уже почти готовый спектакль оказался на грани гибели из-за совершенной глупости.
Автор текста – Эли Рэри. Как проходил процесс совместной работы: вы корректировали текст под личный опыт или сразу шли по пути режиссёрской интерпретации?
— Я написал первый драфт – поток сознания, хорошая история, но с ужасным английским. Актёры мне это и сказали: «Молодец, что придумал, но написано мертво». Мы в срочном порядке нашли Эли, который прилетел, как волшебник на вертолёте, и стал очень быстро и талантливо всё переписывать. Он прекрасный автор.
«Seagull: True Story» — не просто спектакль, а размышление о творческой идентичности. Кем вы себя ощущаете сейчас и как это отражено в истории Кона?
— Я ужасно не люблю всю эту тему с идентификацией. Она стала важнее того, что человек умеет, его профессиональных и даже личных качеств. Кто ты? Да какая разница! Посмотрите, что я делаю, что умею или знаю (или не знаю), а уж потом, за шашлыком, разберёмся с идентификацией. Кон – режиссёр, или, во всяком случае, занимается режиссурой. Остальное вторично.
Репетиция Seagull: True Story, Нью-Йорк
Вы впервые показываете спектакль в Лондоне. Что для вас значит представить «Seagull: True Story» в Marylebone Theatre?
— Надеюсь, что наш спектакль не оставит людей любого города и страны равнодушными. Он о очень понятных вещах, как мне кажется. Там есть вторые и третьи смыслы — для тех, кто пожелает, – но в целом он понятен любому. Китайцу, иранцу, американцу (все они были в зале и делились после, что история про них). При этом мы очень счастливы быть в Лондоне, в городе грандиозной культуры и глубоких театральных корней. Надеюсь, не подкачаем. Дай Бог!
Нью-йоркская публика отреагировала неоднозначно. Ждёте ли вы другой отклик в Лондоне, и что на это повлияет?
— Неоднозначно? А откуда такая информация? Я правда не знаю… Очень не хочется быть режиссёром, до которого доходит только хорошее, но у меня бывали спектакли с неоднозначной реакцией – не могу сказать такого про «Чайку». Это тот редкий случай, когда я правда не читал и не слышал ни одного отрицательного отзыва. Почитайте их! Кому-то могло не понравиться то или иное, но в целом, мне кажется, мы завоевали нью-йоркского зрителя. Либо я чего-то не знаю, либо у вас дезинформация.
Это не только ваша история, но и манифест поколения, потерявшего дом и статус, сохранив при этом свободу творчества?
— Не знаю, манифесты пишет другой персонаж, в другой стране. Мы просто пытались сделать живой спектакль о том, что понимаем. Мне бы хотелось менять театральный климат в Лондоне и Нью-Йорке. Как бы пафосно это ни звучало, мечта такая есть, может быть даже цель. Этому не зазорно и жизнь посвятить, в общем-то. Думаю, мы уже начали. Поглядим!
Приобрести билеты на спектакль «Seagull: True Story» в Лондоне можно по ссылке.
