Слишком громко, чтобы молчать: «Барокко» Серебренникова
Моя поездка в Париж была запланирована заранее: короткие выходные, формальный повод — спектакль «Барокко» Кирилл Серебренников в Театр Нантер-Амандье. И вот, 6 февраля 2026 года я стою на Северном вокзале (Gare du Nord): тёплый зимний день, мягкий свет, лёгкий ветер. Всё остальное – следствие.
Утро началось почти как в кино: в милой кофейне в IV округе под названием Café du Marais, пока мой взгляд прикован к чашке кофе, я случайно встречаю Кирилла Серебренникова. Улыбка и короткий взгляд – и уже ясно, что день будет особенным, а вечер – почти интимным опытом.
«Барокко» – это революция в искусстве. Переплетение барочной музыки, экстремальных визуальных образов и исторических аллюзий переносит зрителя от XVII века до 1960-х и 2018 года. Старый мир сгорает, но на его месте появляется огонь – символ искусства, свободы, жертвы и красоты.
Для меня «Барокко», задуманное ещё во время домашнего ареста 2018 года, – не столько про бунт и протест, сколько про состояние общества на грани взрыва. Каждая эмоция, каждое событие выкручены на максимум: иначе нельзя уловить это мгновение.
Ты заходишь в зал театра и попадаешь во что-то родное. Вокруг русская речь и знакомые лица.
И вот на сцене появляются актёры – точнее, я бы сказала, они плывут по сцене, пружинят, мгновенно преображаются; проживают, а не играют – будто пластилиновые. Речь звучит на немецком, французском, русском – Никита Кукушкин добавляет фразы на русском прямо в зал. И вдруг хаотичная, почти нервная публика собирается, концентрируется: внимание возвращено. Настоящее чарование.
Соприкосновение с наследием русской театральной школы за рубежом – это ощущение дома вне дома. Особенно когда сегодня все разбросаны по миру и кажется, что понятие «дом» уже расплыто.
Спектакль построен на контрастах: вода и огонь, жизнь и смерть, экстремальные эмоции и визуальные образы. Начало буквально шокирует: ночь, дождь, фонари, электрик гибнет от удара током, художник (Один Байрон) занимает его место, фонарь загорается, на капоте автомобиля разворачивается интимная сцена под мадригалы Монтеверди. Три старухи читают тексты философов XX века; сцены посвящены самопожертвованию: буддисты в Сайгоне, студенты в Чехословакии, Жанна д’Арк как женская инкарнация Иисуса. Художник – человек-огонь, человек-барокко, неправильный и неудобный, но завораживающе красивый.
Музыкальная ткань спектакля — отдельная драматургия. Георг Фридрих Гендель, Антонио Вивальди, Клаудио Монтеверди, Генри Пёрселл, Жан-Филипп Рамо, Иоганн Себастьян Бах звучат здесь иначе, чем когда-либо: хоры становятся хип-хопом, арии – народным плачем, Монтеверди превращается в джазовую композицию.
Даже зрители становятся частью спектакля: шум и смех смешиваются с сюрреалистичными сценами. Пианист, пристёгнутый наручниками к судебному приставу, одной рукой виртуозно исполняет Чакону Баха: символ свободы искусства даже в условиях ограничений.
Прямые, но трогательные отсылки к фильму Жертвоприношение Андрей Тарковский усиливают чувство надрыва, предчувствие взрыва и конца привычного мира.
Нельзя не упомянуть и то, что Кирилл Серебренников продолжает публично поддерживать своих коллег, которые находятся более 1000 дней в российской тюрьме. На экране он высказывается в поддержку Жени Беркович и Светланы Петрийчук, арестованных в Москве, и тем самым говоря: «Необходимо, чтобы люди во всём свободном мире знали о Жене Беркович и Светлане Петрийчук».
Выходишь из театра в парижский вечер и понимаешь: это не просто спектакль, а состояние. Оно напоминает, что искусство способно быть одновременно жестоким и прекрасным, смертным и вечным. То «Барокко», поставленное в 2018 году под домашним арестом, было манифестом о свободе и праве на бунт. Сегодня это уже не просто манифест, а крик – от ярости и боли. Крик за всех, кто обречён сегодня молчать.