Волей случая оказалась на премьере Дмитрия Крымова в Нью-Йорке и хочу поделиться своим впечатлением. 30 лет назад я была в Лондоне и тогда мне запомнились афиши по всему городу: Uncle Vanya (перевод на рус. Дядя Ваня). Я тогда вообще не интересовалась театром, не знала ни режиссёра, который поставил тот спектакль, ни театра, где он шёл, но поняла одно — Чехова ставят везде. С тех пор многое изменилось. Я видела много постановок Чехова, и даже Чехова в балетной версии — «Чайку» в Большом театре и у Эйфмана. И забавно, что место, в котором я живу, тоже называется как одна из пьес Чехова. То есть Чехов где-то рядом постоянно.
И вот я в Нью-Йорке, и мой приезд совпал с премьерой Дмитрия Крымова «Uncle Vanya». Конечно, я не могла это пропустить, несмотря на то, что это был мой первый опыт драматического спектакля на английском языке. И вот что удивительно — очень быстро перестаёшь думать о языке. Настолько в это всё включаешься, что даже если какие-то фразы не до конца понимаешь — всё равно всё ясно. Это же Чехов.
И вот как это начинается: сначала — пустота. Монохромная белая сцена, яркий свет, и на этом фоне большой живописный задник с лёгким, почти эскизным пейзажем загородной жизни. И вдруг на сцену начинают выезжать таблички, как будто сами объявляют, что сейчас будет происходить: empty stage, summer, countryside (перевод на рус. пустая сцена, лето, дача). И пространство буквально «собирается» у тебя на глазах.
А потом появляется Елена в красивом платье, как будто только что приехала из Петербурга. Она собирается переодеться во что-то простое, летнее, деревенское, но в итоге так и остаётся весь спектакль в корсете и нижнем белье. И дальше незаметно, почти неуловимо, на сцене оказываются все: все десять актёров на десяти стульях, и сцена уже заполнена. Крымов делает главной героиней Елену — красавицу, вокруг которой всё происходит, в которую влюблены, на которую смотрят, через которую всё выстраивается. Я, кстати, была уверена, что актриса русская, оказалось — американка.
Дальше каждый актёр «включается» — показывает табличку, вернее просто подписанную от руки картонку со своим именем, обозначая свою часть истории. Очень интересно подобраны актёры. Например, профессор Серебряков — человек, вокруг которого всё крутится, которому все пытаются угодить, — сыгран актёром самого маленького роста, и в этом есть очень точная ирония. А самый крупный актёр на сцене — чернокожий Телегин, и при этом он оказывается самым незаметным персонажем, имя которого никто не может запомнить, а табличка с именем у него и вовсе оказывается пустой.
Был ещё один момент, который мне запомнился: спектакль был дневной, и я совсем не рассчитывала увидеть режиссёра. Но Дмитрий Анатольевич был в зале — сидел на балконе и не просто наблюдал, а фактически руководил процессом. Потому что через несколько минут после начала, когда в зале возник шум — один из зрителей громко пробирался к своему месту — он остановил спектакль, подождал, пока всё успокоится, и начал заново.
В отзывах я читала, что кому-то этот «Дядя Ваня» показался смешным, и да, в зале действительно было много смеха. Но мне совсем не было смешно — мне было очень грустно, это настоящая драма. И среди привычных персонажей Чехова вдруг появляются курица и петух. Сначала это выглядит почти комично, но в итоге именно курица произвела на меня самое сильное впечатление: она везде появлялась со своим цыплёнком — маленькой радиоуправляемой игрушкой, а в разговоре с Еленой призналась, что у неё было 12 детей, 11 погибли и остался один, и видно, как она его любит. А потом его забирают, чтобы сварить суп для профессора, и, наверное, самая сильная сцена для меня — когда у неё забирают этого единственного цыплёнка, когда его начинают ощипывать прямо на твоих глазах. И ты видишь не просто действие — ты видишь её страдание, как она не понимает, почему это происходит, как она не может это остановить, и в этот момент вдруг очень чётко понимаешь, что не всё в жизни зависит от тебя, бывают обстоятельства сильнее тебя, и остаётся только это принять.
И, конечно, очень запомнилась финальная сцена: там вдруг очень чётко складываются две линии — эта курица-мать, которая любит и теряет, и мать Вани, которая даёт ему в руки оружие. И дальше — выстрелы и кровь. И это уже не Чехов в привычном виде, это какая-то доведённая до предела боль. На сцене лежат тела в лужах крови, и Соня — единственная, кто остаётся — пытается их утащить, сдвинуть, как будто навести хоть какой-то порядок в этом хаосе. И в этот момент становится совсем тяжело.
И после этого уже не хочется ничего анализировать — просто выходишь и ещё какое-то время молчишь, потому что это не про «понравилось / не понравилось», это про то, что тебя задело и осталось внутри.
Автор: Рано Манаева