Павел Отдельнов открывает в Лондоне выставку Estates: Fragile Utopia. В проекте он обращается к послевоенным британским жилым массивам и модернистским утопическим идеям, а также к тому, как они со временем были переосмыслены и подверглись критике.
Мы поговорили с художником о том, как эти пространства – от Aylesbury Estate до Thamesmead – становятся для него способом говорить об архитектуре, идеологии и личной памяти.
В проекте Estates: Fragile Utopia вы смотрите на британские жилые застройки шире, чем на локальную историю. Для вас это прежде всего про саму архитектуру или про идею и веру в будущее, которая за ней стояла?
На моей выставке речь идёт именно о британском контексте, без обращения к другим параллельным утопическим проектам. При этом я смотрю на эту историю как человек, выросший в советской и постсоветской реальности.
Мне прежде всего важно вспомнить, какие идеи стояли за этим типом социального жилья. Вспомнить об этом самому и, возможно, напомнить другим. В этом было нечто очень ценное, то, что оказалось утрачено в последние несколько десятилетий.
В середине XX века Британия не была среди передовых стран в вопросах социального жилья, она скорее опиралась на опыт континентальной Европы. Однако и здесь создавались яркие утопические проекты, например, «Мотопия» Джеффри Джеллико. Это нереализованный проект, в котором сетка улиц поднята на крыши домов, а верхние этажи стали гаражами. На уровне земли – непрерывный парковый ландшафт, где нет заборов и стен (все дома стоят на корбюзианских ножках).
Pavel Otdelnov. Aylesbury. Homes for the Future. 2026. Acrylic on canvas. 158×205
После Второй мировой войны, на фоне разрушенных бомбардировками районов, доминирования левых идей и острого жилищного кризиса, возникали масштабные проекты переустройства городов. Лишь немногие из этих идей были реализованы. Но уже через три десятилетия возникла обратная волна, которая была очень критичной к послевоенным планам. В 1980-е вышла знаменитая работа Элис Коулман Utopia on Trial, которая призывала эти смелые социальные проекты на суд истории и, конечно, сама же вынесла им суровый приговор.
Мне бы хотелось деконструировать образ, навязанный консервативными политиками и СМИ. Например, одна из моих работ, Stigma, прямо отсылает к заставке британского Channel 4 с жилым комплексом Aylesbury, где он был показан как опасное и депрессивное место. Я сделал бетонные буквы в стилистике Channel 4, которые составляют слово STIGMA.
Pavel Otdelnov. Stigma. 2026. Mixed media.
Вы выросли в СССР среди такой же массовой застройки, а сегодня живёте и работаете в британском контексте. Как этот переход повлиял на ваше восприятие таких пространств? Изменился ли за это время ваш художественный язык или способ смотреть на эту архитектуру?
В данном случае нельзя сказать «такой же»: всё-таки в СССР и Великобритании застройка существенно различается. Если попытаться сравнить, то советское массовое жильё было более типизированным. Какой-нибудь крупный завод железобетонных конструкций выпускал панели, например, П-44.
Всё производство было отлажено, новые здания советские архитекторы проектировали с учётом уже существующих типов панелей. В итоге П-44 пережила Советский Союз: из неё строили дома целых 40 лет. От этого возникает сильный эффект узнавания: увидел «пэшечку» — сразу вспомнил и финальные кадры фильма «Курьер», и свои личные истории. Не зря главная коллизия одного из самых популярных советских фильмов «Ирония судьбы, или С лёгким паром» связана именно с однотипностью советского жилья.
Здесь, в Великобритании, трудно найти такую долгоживущую унификацию. Для строительства Thamesmead специально построили завод железобетонных конструкций, где делали панели именно для этого комплекса по оригинальным чертежам архитекторов.
Что касается моего способа смотреть и художественного языка, то здесь мало что изменилось. Живя в России, я всегда стремился добиться эффекта «остранения», увидеть привычное так, как будто вижу это впервые. Здесь это мне даётся гораздо проще, я действительно многое вижу впервые. Моя живопись стала более акварельной и прозрачной. Здесь я почти перестал работать масляными красками, перешёл на акрил.
Pavel Otdelnov. Dishwashing. 2026. Acrylic on canvas. 25×31
Вы обращаетесь к таким кейсам, как Aylesbury Estate или разрушение Robin Hood Gardens. Это для вас больше работа с памятью этих мест или с самим фактом их исчезновения?
Скорее, с самим фактом их существования и с идеей, которая вызвала их к жизни. Robin Hood Gardens – это ещё и очень красивая архитектура Питера и Элисон Смитсонов. Мне очень жаль, что я не застал эти здания, когда они были заселены. Сейчас на их месте довольно безликая застройка, которую можно увидеть в любом современном городе.
Сейчас происходит очередной этап сноса Aylesbury Estate. Канадский социолог Оскар Ньюман сравнивал этот комплекс со знаменитым Пруитт-Айгоу, и вслед за ним британский географ Элис Коулман разработала целую теорию, объясняющую зависимость уровня преступности от архитектурных особенностей. Эта теория была очень популярна во времена Маргарет Тэтчер. Модернистская архитектура подобных комплексов была объявлена виновной в социальных проблемах. Мне кажется, что такие теории излишне упрощают ситуацию.
В работе Thamesmead. Sunny Day пространство кажется почти идеальным –светлым, упорядоченным, даже утопичным, но фигуры людей при этом размыты, как будто они не до конца «присутствуют». Это для вас про дистанцию между человеком и такой средой? Про ощущение, что в этой продуманной утопии человеку не совсем находится место?
Наверное, можно прочитать и так. За основу этой картины я взял скриншот из рекламного фильма о новом районе. Из этих кадров видно, как с этим районом люди связывали большие надежды. Туда переехало много молодых семей, часто с детьми. И это было очень похоже на тот же образ прекрасного будущего, связанного с новыми районами, который я видел в моём детстве в СССР. Мне хотелось «замедлить» этот образ, создать эффект долгой выдержки, при которой всё движущееся оказывается размытым.
Во время работы меня не покидало ощущение, что это одновременно и чужие, и очень близкие, почти мои личные образы-воспоминания.
Pavel Otdelnov. Thamesmeаd. Sunny day. 2026. Acrylic on canvas. 91×122
В работе Homes for the People само слово «homes» выглядит размытым, как будто оно постепенно исчезает. Это жест сомнения в самой идее «дома» сегодня или здесь заложен другой смысл?
За основу для этой работы я взял заставку одного из послевоенных рекламных фильмов о строительстве новых домов. Конечно, в те времена это было не очень чёткое телевизионное изображение. Часть работ я пишу на обратной стороне загрунтованного холста, чтобы добиться большей текучести и размытости. Но хорошо, что вы смогли в этом увидеть другой смысл. Именно так работает искусство: оно продолжается в восприятии зрителя.
Pavel Otdelnov. Homes for the People. 2025. Acrylic on canvas. 31×41
В тексте выставки упоминается Patrick Abercrombie и его вера в то, что архитектура может формировать общество. Как вам кажется, эта идея сегодня действительно утратила актуальность или она просто перестала работать так, как задумывалось изначально?
Мне кажется, что его идеи, как и идеи «города-сада»Эбенезера Говарда, переживут нас. Уверен, что о них ещё вспомнят. В основе этих идей была организация комфортной среды со всей необходимой инфраструктурой в шаговой доступности, попытка избежать перенаселённости, создание зелёных зон. Эти планы критиковались за патернализм, они оказывались продиктованными «сверху», но именно такой подход показал свою жизнеспособность в XX веке. На самом деле это была попытка вернуть городам их человеческое измерение, о котором грезили в XIX веке, когда Лондон в какой-то момент стал практически непригодным для жизни из-за перенаселённости.
Город, в котором я родился, Дзержинск, был новым советским городом, основанным в 1930 году. Он был очень рационально спланирован с учётом идей Говарда. Когда я побывал в первом «городе-саде», Летчуэрте, я почувствовал себя в Дзержинске: настолько похожей оказалась центральная площадь и расходящиеся от неё лучи улиц. Новокузнецк строился именно как «город-сад», что увековечил в своих стихах Маяковский.
Вы описываете эти пространства как состояние «после утопии». Вам важнее зафиксировать это ощущение – как оно есть – или попытаться его переосмыслить? Есть ли в этих работах надежда?
У меня на выставке немного работ, фиксирующих состояние «как есть». Часть зданий и комплексов, о которых я рассказываю, больше не существует. Что-то из них, как Aylesbury, частично снесено или готовится к сносу.
Мне хочется посмотреть на эту прекрасную утопию немного с дистанции, из второй четверти XXI века, найти в ней нечто ценное, что оказалось утеряно или забыто.
Pavel Otdelnov. Pointing the hill. 2026. Acrylic on canvas. 25×31
Выставка проходит в Lewisham Arthouse – месте с собственной сложной социальной историей. Насколько для вас важен контекст показа? Меняется ли смысл работ в зависимости от пространства?
Мне очень нравится этот зал в стиле эдвардианского барокко. Когда-то это было здание библиотеки, это памятник филантропии начала XX века. Здание пережило период упадка в начале 1990-х, и его спасла самоорганизация художников, открывших здесь студии и выставочный зал. Мне кажется, это хорошая и вдохновляющая история. И мне приятно, что меня пригласили показать проект в этом месте.
Не то чтобы пространство меняло смысл высказывания, но оно, конечно, всегда важная составляющая, и я обычно думаю о взаимодействии с местом.
11 апреля в рамках выставки пройдёт дискуссия, в которой мы вместе с Айсен Деннис (активистка в сфере жилищной политики), Клем Сесил (культурный продюсер), Таддеушем Зупанчичем (автор книги London Estates: Modernist Council Housing 1946–1981), а также со слушателями поговорим о судьбах послевоенной жилищной политики, об утопиях и о нашем личном опыте. Мне кажется, трудно найти более подходящее место, где мы могли бы собраться.
Выставка проходит в Lewisham Arthouse (140 Lewisham Way, London SE14 6PD) с 9 по 20 апреля 2026 года. Открыта ежедневно с 12:00 до 18:00.
С 19 по 22 ноября в историческом зале Old Waiting Room на станции Peckham Rye в Лондоне откроется выставка «Последний поезд» (The Last Train). Мы поговорили с куратором проекта Симой Васильевой о внутреннем доме, множественности голоса эмиграции и о том, почему иногда нужно успеть «прыгнуть в последний вагон».
Вы ввели в название выставки образ «последнего вагона» – жест отчаяния, но и надежды. Что было первичным импульсом: тревога настоящего или вера в возможность спасения и трансформации?
Название выставки «Последний вагон», в английском варианте «The Last Train», основано на выражении «прыгнуть в последний вагон». Именно тревога, отчаяние, страх побуждают радикально изменить свою жизнь. В контексте нашей выставки это означает: покинуть свой дом, страну, оказаться в новой и порой непредсказуемой реальности, надеясь на то, что в новой стране ты и твоя семья будут в безопасности, твоё творчество не будет ограничиваться цензурой, где можно всё называть своими именами: войну — войной, жертву — жертвой. Но идеальных мест нет, и как сложится жизнь в эмиграции предвидеть сложно, поэтому надежда сопровождается тревогой, особенно учитывая, что не осталось больше в мире полностью изолированных мест, а наш быстро меняющийся мир последнее время сильно лихорадит.
Pavel Otdelnov — Cargo 200
Как формировалась концепция выставки «памяти о местах, которые мы носим внутри»? Что для вас сегодня значит сохранение внутреннего дома – это попытка удержать прошлое или построить новый фундамент для будущего?
«Память о местах, которые мы носим внутри» — это не концепция выставки, а одна из тем, которые она поднимает. Но тема для меня действительно важная.
В прошлом мне часто приходилось менять место жительства. Детство и юность прошли в Украине, где я жила до 18 лет – причём на одной улице и в одном доме. Потом был переезд в Москву и учёба в МГУ. После пяти лет учёбы начался период скитаний уже с двумя детьми, пока мы снова не вернулись в Москву. А затем был переезд в Лондон – пожалуй, единственное место, где я задержалась так надолго.
Поэтому физическое понятие «дома» для меня не главное. Гораздо важнее – внутренний дом. Это память о местах, в которых ты был, и о людях, которые были рядом. И если в твоём прошлом есть что-то или кто-то, на кого можно опереться, то этот опыт сможет стать прочной основой для фундамента новой жизни, а не просто попыткой удержать прошлое.
Sasan Sahafi — Tension
Сегодня многие художники из Восточной Европы и Ближнего Востока покидают свои страны, чтобы остаться свободными. Как куратор, чувствуете ли вы ответственность представлять их голоса — и насколько это влияет на ваши решения?
Безусловно, я чувствую ответственность – и она действительно велика. Идея проекта появилась полтора года назад, когда я пришла в «Зал ожидания» на открытие выставки Павла Отдельного. В конце зала стояла группа молодых художников, которые совсем недавно приехали в Англию. У кого-то была виза таланта, у кого-то студенческая, кто-то переехал по рабочей визе партнёра – но причина, по которой они оказались здесь, была очевидной: сужение пространства свободы в России и начатая ею война в Украине.
Для меня было важно, чтобы антивоенно настроенные художники из России получили право голоса здесь, на Западе. Я хотела пригласить и художников из Украины, но сейчас это непросто, и я с пониманием отнеслась к их решению отказаться.
Коллеги советовали расширить географию проекта, но я долго сомневалась: мне казалось важным хорошо знать культуру стран, откуда приезжают художники, и понимать, что происходит в их современном искусстве. Тем не менее в итоге к нам присоединились художник из Ирана Сасан Сахафи и его жена Сила Сен. Их работы удивительным образом оказались в точном резонансе с темой выставки – словно они были созданы специально для неё.
На выставке представлены работы Кирилла Басалаева, Павла Отдельнова, Полины Егорушкиной, Сасана Сахафи и других художников, каждый из которых пережил разные истории перемещения. Как вы описали бы общую ткань их высказываний?
Работа над проектом «Последний вагон» длилась более года. За это время число участников удвоилось. Несколько художников вошли в состав участников на последнем этапе подготовки. Совсем недавно мы провели презентацию проекта. Художники представили работы, которые покажут на выставке. Эта презентация продемонстрировала индивидуальность подхода к теме, и меня удивило и тронуло то, как работы перекликаются между собой в визуальном и смысловом отношении, а также как в совокупности они глубоко и многогранно отражают тему.
Katya Granova. Grandma Svetlana reading her speech
Эмиграция часто требует «переписывания» собственной идентичности. Что, по вашему мнению, художник не может и не должен переписывать?
Я сама эмигрант со стажем более 35 лет, поэтому могу отвечать на этот вопрос и из личного опыта, и опираясь на наблюдения за людьми, которые прошли похожий путь.
Опыт адаптации у всех разный. Кто-то стремится к полной ассимиляции – чаще это происходит уже во втором поколении. А кто-то, наоборот, старается максимально сохранить привычный образ жизни. Такие люди напоминают мне насекомых, застывших в янтаре, или улиток, которые несут свой дом на себе: живя в новой стране, они продолжают есть привычную еду, смотреть каналы своей страны, общаться внутри землячеств. Язык осваивают в том объёме, который нужен для быта. И при этом многие из них живут вполне счастливой и спокойной жизнью.
Какого-то общего рецепта здесь нет. И я, честно говоря, не думаю, что своё прошлое вообще можно «переписать»– да и нужно ли? Это наш опыт и наша память, какими бы они ни были. Изменить можно другое: привычки, образ жизни, приобрести новые навыки, выучить язык страны, где живёшь.
Язык – это доступ к культуре и способ лучше понимать людей вокруг. Но и свой язык сохранять очень важно – это язык нашей памяти, тех знаний, которые были заложены в нас с детства.
Для выставки выбран старый зал ожидания — пространство транзита и неопределённости. Как архитектура этого места изменила проект?
Идея выставки возникла именно в этом зале. Это большое, выразительное пространство стало, по сути, местом рождения проекта. Поэтому архитектура зала не столько изменила выставку, сколько сразу задала её параметры и поставила перед художниками определённые технические задачи.
Когда мы завершим монтаж, станет понятнее, как именно пространство взаимодействует с работами – и как сами работы «работают» друг с другом. Только тогда можно будет полностью ответить на этот вопрос.
Pomidor. What Would You Do from Speech
Работы на выставке – инсталляции, живопись, скульптура, фото. Почему важно было собрать разные медиа?
Курируя эту выставку, я сознательно встала на позицию художника. Мне хотелось сохранить для участников максимальную свободу – дать возможность каждому выразить тему через собственный опыт и художественный язык.
В результате в экспозиции появились очень разные по форме, содержанию и медиа работы. И да, безусловно, язык эмиграции всегда множественен – ведь в нём отражается целый мир.
Valya Korabelnikova. In conversation with Spirits
Был ли момент, когда одна из работ переопределила ваш взгляд на тему?
Да, такой момент был. Изначально проект назывался «Последний вагон» – в смысле последнего шанса изменить свою жизнь, уйти от угрозы и начать заново. В этом было много про надежду и про движение вперёд.
Но моё понимание темы заметно изменилось, когда Павел Отдельнов предложил для выставки работу «Груз 200». Тогда стало ясно, что «последний вагон» может иметь и гораздо более прямой и тяжёлый смысл. Эта работа добавила в проект жёсткий, документальный аспект современной реальности.
Значимой оказалась и работа «Чемодан» Кости Беньковича – простой и понятный образ переселения, утраты дома и необходимости начинать всё сначала.
Вообще, по мере подготовки стало видно, что вклад каждого художника расширял тему. В работах появлялись мотивы памяти о доме, причин отъезда, переживаний, связанных с эмиграцией, и поиска себя в новой среде. Эти разные ракурсы постепенно сформировали более объёмное понимание темы.
Вы – художница, которая стала куратором этой темы. Как ваш личный опыт эмиграции влияет на кураторскую оптику?
Я понимала, что между мной и большинством участников выставки – разрыв в одно-два поколения. Удивило то, что мне вовсе не пришлось «перенастраивать оптику»: я понимала смысл высказываний поколения эмигрантов последней волны, потому что знаю основные причины, которые заставили их покинуть свои страны.
Уже несколько лет в своих художественных практиках я исследую тему памяти – в том числе памяти генетической. В предыдущих поколениях моей семьи было много случаев, когда нужно было спасаться бегством. Эмиграция, отрыв от дома и привычной среды – это всегда физический и эмоциональный разрыв с прошлой жизнью. Именно он запускает в человеке механизм воспоминаний, сравнения, ностальгии. Поэтому большинство представленных работ так или иначе связаны с памятью – личной, коллективной, исторической.
Сима Васильева. Голубой Вагон
Чего вы хотите, чтобы зритель унес с собой после выхода из зала ожидания?
Я бы хотела, чтобы в мире, утратившем баланс, где движение вперёд часто подменяется бросками из стороны в сторону, возродился здравый смысл, люди научились слушать, слышать и понимать друг друга. Моё желание – вселить надежду тем, кто находится в транзитном состоянии, и не только им, а всем тем, кто испытывает растерянность перед быстро меняющимся миром. Мне кажется, очень важно следовать принципам гуманизма и не сворачивать с этого пути.
