Светлана Устинова о театре и людях за историческими именами

Светлана Устинова. Фото: Кирилл Симаков
Моноспектакль «Анна и Лев», работа с Екатериной Варнавой и Дмитрием Кондрашовым в постановке «Шанель против Рубинштейн» – поговорили со Светланой Устиновой о её театральных проектах в соавторстве с Ольгой Хенкиной, переосмыслении исторических персонажей и поиске человеческого за известными именами.
Вы прошли путь от кино и сериалов до театра и авторских проектов. Что изменилось в вашем отношении к профессии с начала карьеры?
В отношении к профессии, наверное, не изменилось ничего. Я так же её люблю и так же остро переживаю каждый свой проект – и паузы, которые случаются из-за отсутствия работы.
Наверное, именно ощущение счастья от того, что я наконец определила своё место в мире, – а оно появилось у меня буквально с первых дней на съёмочной площадке, – до сих пор толкает меня вперёд. Причём не только как актрису. Если в актёрской работе возникает пауза, жажда рабочего процесса заставляет искать другой выход для этой энергии. Я стараюсь сублимировать её в создание чего-то нового.
Так случилось с «Холодным фронтом», потом с «Блокбастером», а сейчас – со спектаклями «Анна и Лев» и «Мама, Гамлет и Монро», нашим новым спектаклем с Ольгой Хенкиной, где я выступила соавтором.
Так же я когда-то пришла со съёмочной площадки в театр. Поступив во ВГИК, я узнала, что значит для актёра сцена, и с этого момента мечтала продолжить работать в театре. Получилось не сразу. Я довольно долго пыталась попасть на театральные подмостки. Сначала был театр ЦДР имени Казанцева и Рощина, а затем уже МХТ имени Чехова.
Однажды мне позвонила моя агент, которой я много раз говорила о желании попасть в театр, и спросила: если я так этого хочу, готова ли я за четыре дня до премьеры ввестись в спектакль «Пер Гюнт»? Причём спектакль в стихах – без подготовки это совсем непростая задача. Я сказала: «Готова».
Думаю, что и сегодня ответила бы точно так же. Любое расширение собственных границ требует быстрого решения.
Оглядываясь назад, я радуюсь тому, что осталась тем же счастливым человеком, который волею судьбы попал в мир кино и театра. И особенно рада, что мне до сих пор удаётся сохранять это трепетное состояние перед выходом на сцену, перед камерой или уже за камерой – как режиссёру. Мне кажется, иначе нужно искать другую профессию – ту, ради которой тебе снова будет радостно просыпаться и встречать новый день.

В «Анне и Льве» вы играете сразу двух героев – Анну Ахматову и её сына Льва Гумилёва. История показана с двух точек зрения, и спектакль не предлагает решить, кто из них прав. В какой момент работы над текстом вы поняли, что вам важно сохранить эту двойственность, а не примирить героев?
В процессе написания текста мы сами постоянно задавались вопросом: кем прежде всего была Ахматова – матерью или поэтом? И ответила ли когда-нибудь на этот вопрос сама Анна Андреевна?
Вместе с Ольгой Хенкиной мы прочитали огромное количество книг о ней, воспоминаний современников, текстов, в которых она так или иначе присутствует, – и нигде не нашли однозначного ответа. И мы не можем ответить на этот вопрос за неё.
Думаю, Лев Николаевич для себя с ответом определился. А нам как раз хотелось оставить финал открытым – потому что, как мне кажется, и сама Ахматова не решила это уравнение до конца.
В каком-то смысле это ведь вопрос, который остаётся открытым для каждого человека: возможно ли быть хорошим родителем и одновременно оставаться верным своему дару, своему предназначению, выбранному пути – самому себе?
Для истории литературы Ахматова – одна из центральных фигур русской поэзии XX века, но для Льва Гумилёва она прежде всего была матерью. Что вам было особенно важно сохранить в Ахматовой именно как в матери то, что легко теряется за её литературным и историческим масштабом?
Для всех она – великая русская поэтесса. А для него она прежде всего мама.
Нам всегда не хватает внимания, особенно родительского. И только когда сам становишься родителем, начинаешь понимать, что зачастую родители отдавали всё, что могли, одновременно просто пытаясь выжить.
В случае моих родителей это были девяностые. Только во взрослом возрасте я смогла до конца осмыслить тяжесть их положения в маленьком северном городе, где закрывались заводы и нужно было элементарно выживать.
Анна Андреевна оказалась в тисках одного из самых страшных периодов нашей истории – причём продолжавшегося не одно десятилетие. И при этом сын постоянно присутствовал в её жизни, её мыслях, её страхах. Практически во всех воспоминаниях о ней и в её собственных словах возникает Лев.
Мне кажется, их вообще невозможно отделить друг от друга. Их судьбы трагически взаимозависимы: «Ты – сын и ужас мой».
Его арестовывали в том числе в мире, где давление на неё и судьба сына были неразрывно связаны. Она задыхалась от невозможности писать, писала в стол. «Реквием» невозможно было даже хранить на бумаге: новые строки записывались, запоминались и уничтожались, потому что при постоянных обысках их могли найти. Она не уезжала. И во многом жила с одной мыслью – сделать всё возможное, чтобы сына не довели до смерти.
За Ахматовой – памятником, великим именем, фигурой истории литературы – мне хотелось не потерять именно эту женщину и эту мать.

Ахматова создала «Реквием» – произведение, которое сегодня невозможно отделить от опыта матерей, ожидающих своих близких из тюрем и лагерей. Но в истории Льва появляется другая перспектива: сам сын оказывается человеком, прошедшим через аресты и заключение. Изменилось ли для вас восприятие «Реквиема», когда вы начали работать над этой историей уже не только с точки зрения Ахматовой, но и с точки зрения её сына?
Когда мы с Ольгой Семёновной стали погружаться в мир Льва Гумилёва, я начала иначе смотреть и на произведения Ахматовой – каждый раз пытаясь понять, что в этот же самый момент происходило с её сыном.
Анна Андреевна говорила, что «Реквием» посвящён сыну и всем женщинам-мученицам – и, конечно, ей самой. При этом Льва, насколько мы знаем, задевало само название: ему казалось странным называть «Реквиемом» произведение, посвящённое живому человеку.
Конечно, Анна Андреевна чудовищно страдала. Но когда начинаешь подробно изучать, через что прошёл сам Лев Николаевич, это вообще с трудом укладывается в сознании современного человека.
Во время работы над материалом я пересмотрела фильм Алексея Германа «Хрусталёв, машину!», и мне стало физически тяжело от увиденного. Я всё время представляла Льва Николаевича – человека, который ведь даже не был военным, а был учёным и поэтом.
И мне навсегда запомнился один эпизод из воспоминаний его современника. Приехав по этапу к месту отбывания срока, он увидел знакомые глаза. Это был Лев Гумилёв – он лежал в углу камеры среди каких-то тряпок.
После таких свидетельств «Реквием» уже невозможно воспринимать только с одной стороны. Ты слышишь голос матери, но начинаешь одновременно видеть человека, которого она ждёт.
Вы сознательно сделали «Анну и Льва» моноспектаклем: одного актёра достаточно, чтобы прожить две судьбы и две точки зрения. Что даёт вам этот приём как актрисе и чего он лишает по сравнению со спектаклем, где Ахматову и Гумилёва играли бы два разных человека?
На самом деле моноспектакль изначально не был художественной концепцией – это была вынужденная мера. Мы планировали двух актёров. Но из-за страшного сумбура в наших жизнях было сложно с кем-либо договориться, да и мы сами ещё не понимали до конца, что именно написали и работает ли этот материал как пьеса.
Мы репетировали спектакль по Zoom. Потом я собрала знакомых, друзей, друзей друзей в маленькой студии при кафе в Лос-Анджелесе и сыграла его.
Нам нужно было ответить на несколько очень простых вопросов: работает ли материал? Может ли он существовать как моноспектакль или всё-таки нужен второй актёр? И, наконец, способна ли я сама как актриса выдержать такую форму, такой материал и двух персонажей разного пола?
После первого показа мы сделали ещё пять спектаклей – примерно по одному в неделю, – и на них возник очень большой спрос. Потом начали приходить запросы из Европы, потому что было много хороших отзывов.

Как всё это выглядело бы с двумя актёрами, я не знаю. Возможно, когда-нибудь кто-то поставит эту пьесу по-своему и действительно пригласит актёра и актрису. Мне было бы очень интересно это увидеть.
Для меня же этот спектакль стал колоссальным опытом – не только актёрским, но и в каком-то смысле экзистенциальным. Я смогла поверить в собственные возможности и в свою способность адаптироваться в тяжелейшем кризисе, в котором мы все оказались.
И я буду рада, если мой пример хотя бы кому-то поможет поверить, что иногда вынужденное ограничение может неожиданно открыть в тебе возможности, о которых ты сам не знал.
В «Анне и Льве» вы играете двух исторических персонажей внутри одного сценического пространства, а в «Шанель против Рубинштейн» работаете с Екатериной Варнавой: вы – Габриэль Шанель, она – Ида Рубинштейн. Что для вас принципиально меняется, когда конфликт двух исторических фигур возникает уже между двумя актрисами?
Катя Варнава – выдающаяся актриса. У неё очень редкий талант: она совершенно органично соединяет в себе комическое и драматическое. В этом смысле мне вспоминается великая Джульетта Мазина.
Впервые на сцене я увидела Катю в спектакле «Бульба. Пир». Это было незабываемо: она играла и собаку, и мать. Меня поразило её совершенно бесстрашное актёрское существование на сцене и то, как она сумела передать материнскую преданность своим детям. Я до сих пор помню её глаза в сцене, где она провожает детей на войну. Это был очень точный образ, придуманный режиссёром Сашей Молочниковым и его соавтором Ольгой Хенкиной.
И вот теперь мы встречаемся с Катей не только как друзья, но и как партнёры на сцене. И снова нас объединяет Ольга Хенкина, с которой мы обе уже работали. Она хорошо знает нас и нашу актёрскую природу.
Мне кажется, мы вообще счастливые люди: у нас есть возможность репетировать, играть, ездить на гастроли вместе с близкими людьми. Катя невероятно преданный театру человек, трудоголик и выдумщица. На репетициях я постоянно наблюдала за ней с восхищением.
А когда мы начали сталкиваться непосредственно в сценах, между нашими героинями стали буквально высекаться искры. Шанель и Рубинштейн – две великие женщины, и их характеры дают невероятный диапазон для актёрского существования. А в театре конфликт – это главное.
С каждой репетицией ставки повышались. Наши героини не давали нам расслабиться, и мы всё время искали более точное, глубокое и многогранное выражение их судеб, их позиций, их амбиций и достижений через этот конфликт.
Здесь огромная заслуга Ольги Хенкиной, которая сумела придумать пьесу, построенную на вражде двух женщин, но именно через эту вражду высветить самые сильные стороны каждой из них.
И, конечно, Дмитрия Кондрашова, который великолепно играет ещё одного исторического персонажа – князя Дмитрия Романова, участвовавшего в убийстве Распутина. Только в такого незаурядного человека, наверное, и могли влюбиться и за него сражаться две такие женщины.
Для меня каждый выход на сцену с Катей и Дмитрием – счастье.

«Шанель против Рубинштейн» обращается к двум женщинам, которые стали культурными иконами XX века. Когда историческая личность превращается в легенду или бренд, за этим образом легко перестать видеть человека. Что вам хотелось вернуть Шанель – той женщине, которая существует за пределами знаменитого имени Chanel?
Мне хотелось вернуть Шанель право быть противоречивой. Потому что легенда всегда очень удобна: она убирает всё лишнее и оставляет несколько узнаваемых черт – силу, стиль, независимость, успех. А человек никогда не бывает таким цельным.
За именем Chanel очень легко перестать видеть живую женщину – с её слабостями, страхами, тщеславием, одиночеством, потребностью в любви. И мне кажется, для актёра гораздо интереснее искать именно эти противоречия, а не играть уже сложившийся образ великой женщины.
Мне не хотелось ни оправдывать Шанель, ни судить её. Хотелось понять, какой человек стоит за этой легендой, какой ценой ей дались её независимость и сила. Потому что именно в тот момент, когда историческая фигура перестаёт быть памятником, она становится по-настоящему интересной на сцене.

Оба спектакля связаны с русской и европейской культурой XX века и уже выходят за пределы российской сцены. Меняется ли ваше ощущение спектакля, когда вы играете его для русскоязычной публики в Европе? И что, на ваш взгляд, особенно остро считывает зритель, который сегодня сам живёт между культурами и странами?
Мне кажется, для русскоязычного зрителя в Европе эти спектакли действительно звучат немного иначе. Потому что многие вещи, которые в России воспринимаются как история, здесь неожиданно становятся очень личными.
Наши герои тоже живут между странами, языками, культурами. Они уезжают, начинают сначала, пытаются сохранить себя в совершенно другом мире. И когда ты играешь перед людьми, которые сами знают, что значит оказаться в другой стране, говорить на другом языке, заново выстраивать вокруг себя жизнь, возникает особая степень узнавания.
Наверное, особенно остро сегодня воспринимается тема дома. Что вообще такое дом? Место, где ты родился? Язык, на котором думаешь? Люди, которых любишь? Или пространство, которое ты способен создать вокруг себя, где бы ни оказался?
И мне кажется важным, что наши спектакли не дают на это однозначного ответа. Потому что человек, живущий между культурами, постепенно понимает странную вещь: можно принадлежать сразу нескольким мирам – и одновременно чувствовать, что до конца не принадлежишь ни одному.
Но, возможно, именно тогда особенно ясно понимаешь, что самое ценное ты всё равно носишь с собой: память, язык, чувство юмора, любовь, способность создавать. В этом смысле культура становится не территорией, которую можно покинуть, а чем-то внутренним. Тем, что невозможно у тебя отнять.

Какие темы вам сегодня особенно интересны как автору и в каком направлении вам хочется развиваться дальше?
Сейчас для меня очень важен наш новый спектакль «Мама, Гамлет и Монро», текст которого мы снова сочинили вместе с Ольгой Хенкиной. Это история Михаила Чехова – удивительного человека, выдающегося актёра, который потерял родину, свой театр, привычный мир, но именно благодаря этому сумел заново изобрести себя как художника.
Мне вообще очень близка тема человека, оказавшегося между странами, культурами, языками. Чехов уехал из России, прошёл через несколько европейских стран и в конце концов оказался в Голливуде, где стал учителем для совершенно другого поколения актёров – от звёзд американского кино до Мэрилин Монро.
И при этом он всё время продолжал искать ответ на один и тот же вопрос: что происходит с человеком, когда он перевоплощается в кого-то другого на сцене или на экране?
Мы сделали не биографический спектакль в привычном смысле, а кросс-жанровый театральный перформанс – местами смешной, местами почти абсурдный, местами очень личный.
Для меня это спектакль не только о великом актёре Михаиле Чехове. Он о художнике, который теряет всё привычное и всё-таки находит в себе силы начать заново. Наверное, поэтому сегодня эта история звучит для меня особенно остро.

