Художник Глеб Скубачевский о пути от академической школы к международной арт-сцене
Глеб Скубачевский сформировал собственный художественный язык — от абстракции и графики до масштабной фигуративной живописи. В интервью художник рассказывает о влиянии Великобритании, возвращении к большим полотнам и роли искусства в разговоре о сложных темах современности.
Ваш путь начался с академической школы, а затем вы попали в среду современного искусства, где пришлось пересмотреть многие привычные подходы. Что было самым сложным в этом переходе — и что он вам дал как художнику?
Мне кажется, это просто естественное развитие. Не было чего-то сложного, просто новый этап творчества. Я не могу сказать, что сейчас я в огромном отрыве от традиции делаю что-то невообразимое — нет, в моих работах очень много от художников XIX и XX века. Я думаю, что то, что я сейчас живу в Англии, — это именно следствие развития меня со студенческих лет в сторону современного искусства.
В ваших ранних работах вы обращались к классическим образам через язык современной массовой культуры. Это было желание переосмыслить культурные коды или поиск собственного художественного языка?
Это был именно поиск изобразительного языка, поиск темы, поиск стиля. Я учился на старших курсах института и не боялся экспериментировать, пробовать разное и новое. Тогда мы еще работали над многими произведениями вместе с Еленой Ямлихановой, прекрасной художницей. У меня была идея обязательно образовать арт-группу и работать с кем-то, и мы с Леной это воплотили.
Ваш знаковый метод появился из нехватки материалов – отсутствие выбора заставило вас найти новый язык. Получается, иногда ограничения помогают художнику больше, чем свобода?
Я бы сказал, что ограничения увеличивают фокус и заставляют не распыляться. Иногда это полезно. Вот как раз последние месяцы я переключился на двухметровые фигуративные холсты. Спустя 11 лет абстракции я вновь взялся за кисть и большой холст и пишу большую библейскую серию.
Какие-то ограничения всегда есть, просто их бывает больше или меньше, и не всегда они помогают.
После переезда в Великобританию вы оказались в новом культурном контексте. Как опыт жизни между разными странами повлиял на ваше искусство?
Мое искусство довольно сильно меняется в зависимости от страны пребывания. Я жил и работал в большом количестве стран и делал всё — от бамбуковых скульптур до абстрактно-экспрессионистских картин и довольно реалистичных пейзажей. Как говорил мой покойный профессор Шильников: «Художника делает среда обитания».
Англия невероятно сильно на меня влияет. Влияет так, что с начала года я снова пишу огромные холсты, причем по Ветхому Завету, и в июле впервые показал один из них в галерее в Mayfair.
В последние годы в вашей практике появилась графика. Что новый интерес к линии и плоскости добавил вашему художественному языку?
По приезде в Англию я обнаружил, что это страна графики. Это моя трактовка, я так воспринимаю Лондон. Графики тут действительно очень много, и она классная. Мне тоже стало интересно, и я первые два года делал очень много графических работ, целыми сериями.
Я думаю, это сделало меня более привлекательным для коллекционеров доступного искусства. Если нет возможности купить двухметровый холст, то графика формата А4 или А3 более доступна. Графика развивает рисунок, а рисунок очень нужен в хорошей живописи.
В серии 2025 года вы предлагаете взглянуть на вирусы и бактерии не только как на угрозу, но и как на часть более древнего мира природы. Почему вам было важно изменить привычную человеческую перспективу?
Я всегда хочу попробовать посмотреть на вопрос, который меня волнует, под разными углами. Не в лоб, а сбоку. Это был смелый проект о смертельных для человека вирусах, которые я документально рисовал. Я делал их портреты, причем очень красивые. Работал для искусства, играл на эмоциях и чувствах зрителя. Был уверен, что ничего не купят, и назвал все графики реальными вирусами, которые и рисовал. На удивление, купили половину выставки. Вот так искренность и смелость могут быть оценены зрителем.
Вы начали работать с картоном и упаковкой из-под материалов, превращая обычный предмет в художественный объект. Что вас привлекает в таких неожиданных материалах?
Я очень обеспокоен изменением климата. Это правда так: меня жутко пугает это фантастически быстрое потепление, и работа с ресайклинг-материалами — это манифест экологической катастрофы, которую мы устраиваем на планете.
Последние два лета в Лондоне очень жаркие, и если сейчас уже температура поднимается до таких значений, то что будет через 10–20 лет? Художник — это тот, кто может поднимать и эти темы тоже.
Если посмотреть на ваши следующие пять лет как художника, чего вы больше всего хотите достичь — создать новую технику, найти новый масштаб или открыть совершенно другой способ видеть мир?
Больше всего в ближайшие пять лет я хочу получить достаточно финансирования, чтобы достигать. К сожалению, сейчас без больших средств достигать тяжело, особенно в Лондоне, и все мне на прошедший день рождения желали больше продаж — это очень актуальное пожелание. Хочется вообще не думать о деньгах, а думать только об искусстве, и тогда всё достижимо.
Я бы не отказался выставиться на Венецианской биеннале, на Frieze, например. Хочется выходить на новый масштаб и уровень событий, работаю над этим.
Фото предоставлены: Milado Art Gallery.